Культура

Откуда взялся миф о 700 годах рабства? Беседа с историком Густавом Стренгой о книге «История Ливонии»

«В конце концов, и в этой книге можно увидеть скорее связи, чем противоречия, а противоречия были важны, когда в конце XIX века формировалась латышская нация. Латышам и эстонцам приходилось использовать ту же средневековую историю, что и балтийским немцам, но при этом утверждать, что на самом деле все происходило совершенно иначе.

Lasīt latviski

Отсюда и возникает миф о 700 годах рабства», — говорит историк, профессор Латвийской академии культуры с бессрочным контрактом Густав Стренга. Под его научной редакцией недавно вышла книга «История Ливонии». В ней рассказывается и о политической истории, и о повседневной жизни средневекового общества в деревнях и городах. В программе Kultūrdeva речь идет не только о Средневековье, но и о недостаточном финансировании институций памяти и науки.

Дайра Аболиня: Поздравляю тебя, Густав, с выходом важной книги «История Ливонии», научным редактором которой ты был! Расскажу зрителям, что это научное исследование исторического периода длиной в 350 лет, охватывающее Средневековье на территории и Латвии, и Эстонии. Это первое издание такого рода на латышском языке. Меняет ли это исследование что-то существенное в прежнем понимании Ливонии?

Густав Стренга: Да, мне кажется, меняет. Во-первых, ты уже сказала, что такой книги на латышском, охватывающей всю историю Ливонии, до сих пор не выходило. Это современный взгляд эстонских коллег на историю средневековой Ливонии, где важны все территории, а не только территория Латвии, не только то, что происходит в Риге или Курземе.

Мы понимаем, как это политическое образование функционировало в Средние века, и видим людей средневековой Ливонии во всем их многообразии.

Должен сказать, что эта книга — ее составители профессор Тартуского университета Анти Селарт и профессор Университета Лидса Алан Мюррей, а на латышский ее перевела моя коллега, историк Эва Эйхмане, — обобщает новейшие исследования. Надеюсь, что и в Латвии эта книга поставит много вопросов перед исследователями, и не только перед ними, и побудит обратиться к истории Ливонии.

— Я слышала, что первый тираж этой книги уже распродан. Значит, интерес людей к этому периоду очень велик. Читая книгу, я поняла, что в ней много фактов не только по истории религии и культуры, но и о человеческой природе — о том, как ее видят ученые, как они представляют ее себе на основе исследований. Поэтому мой вопрос: может ли вообще современный человек понять человека ливонских времен?

— Конечно, современный человек может понять. Я бы даже сказал, что современному человеку интересно, что происходило в прошлом. Мы определенно можем сказать, или у нас может быть версия, как люди видели мир и в средневековой Ливонии. Источников у нас достаточно. Собственно, для меня как историка культуры это и есть главная причина заниматься исследованиями — увидеть в прошлом человека.

— Мы до сих пор говорим об этом периоде как о временах рабства, темных временах. Насколько темными или светлыми они были, на твой взгляд?

— Во-первых, чтобы прошлое поняло как можно больше людей, его обычно упрощают. Либо создаются мифы, либо используются уже существующие. В эпоху Просвещения был создан миф о том, что Средние века — темные, но если мы посмотрим хотя бы на итальянский Ренессанс, на Северное Возрождение и ван Эйка или, скажем, почитаем Боккаччо, то увидим, что это вовсе не темные времена. Так же и с прошлым Ливонии. Конечно, там есть такие явления, как завоевание этой земли и христианизация, которая проходила не только мирно, но и с применением военной силы.

Но в то же время, если мы не хотим видеть лишь противостояние местных жителей и пришельцев, которых мы можем называть и немцами, то увидим сотрудничество, культурный обмен.

В конце концов, и в этой книге можно увидеть скорее эти связи, чем противоречия, а противоречия были важны, когда в конце XIX века формировалась латышская нация. Латышам и эстонцам приходилось использовать ту же средневековую историю, что и балтийским немцам, но при этом утверждать, что на самом деле все происходило совершенно иначе.

Отсюда и возникает миф о 700 годах рабства, миф о крестоносцах как жестоких пришельцах, миф о том, что у нас нет ничего общего с балтийскими немцами.

Если же смотреть на прошлое без того политического напряжения, которое было в конце XIX — начале XX века, оно начинает казаться совсем другим.

— Сейчас я предложу тебе посмотреть сюжет Kultūrdeva о том, какие отголоски этих давних времен и мифов можно найти в современной культуре. Недавно мы отмечали День Лачплесиса. Можешь ли ты согласиться с Виестуром Кайришсом, что мы в каком-то смысле застряли в мифах?

— В каком-то смысле я, безусловно, могу согласиться с Виестуром Кайришсом, потому что я исследовал и Виестура, и Намейса как героев, которые в средневековых источниках упоминаются всего пару раз. Например, Намейс упоминается в средневековых источниках ровно два раза.

У нации, которая возникает в XIX веке, нет своей истории. У латышей не было своей истории, не было своих историков, все тексты о прошлом этой земли вышли из-под пера «иноземцев».

Идеализировать упомянутых в этих текстах местных жителей или, как в случае Виестура и Намейса, земгальских правителей было единственным способом создать хоть каких-то героев. (...)

В латышском взгляде на прошлое, я бы сказал, вплоть до конца 1930-х годов в основном доминировали литература, театр и искусство, а написание истории было не так уж важно. В каком-то интересном смысле мы сегодня в похожей ситуации: в Латвии не вкладывали средства в исследование прошлого. Да, в XX веке немного, но в принципе в эпоху до XX века — крайне мало. Что нам остается? Литература, театр и кино. Именно они создают представления о прошлом. В этом смысле я, безусловно, согласен с Виестуром Кайришсом.

Мы, можно сказать, находимся отчасти в колониальной стадии, потому что слушаем истории о себе, созданные извне. Я имею в виду вот что: эстонские историки пишут компетентную, хорошую книгу, и мы ее принимаем и читаем, но сами не создаем идей и текстов, о которых, возможно, говорили бы и за пределами страны и о которых говорили бы мы сами.

Это, безусловно, проблема.

— Неужели нам не хватает только денег?

— Определенно нет. Нам не хватает любопытства к собственному прошлому и способности думать о нем шире. Пожалуй, нам нужно не только как следует выбраться из мифа о 700 годах рабства, который является чистой конструкцией, но и самим понять, что мы всегда находились во взаимодействии с окружающим миром и не только «страдали» от других, но и сами участвовали в каких-то более масштабных процессах.

Люди, жившие здесь несколько сотен лет назад, тоже влияли на более широкий регион, и мы вовсе не жертвы и не бедные овечки.

— Недавно прошла и акция протеста работников культуры. Многие профессии в сфере культуры оцениваются крайне низко именно с точки зрения зарплаты, но в то же время у нас есть ордена Лачплесиса. В какой мере допустимо использовать эти исторические артефакты как политические инструменты? Ведь мы знаем, что и Россия использует средневековую историю, чтобы оправдать какие-то свои действия.

— Политика всегда будет использовать прошлое для легитимации существующей власти. Так было всегда и так будет всегда. Я бы сказал, что в демократическом государстве есть определенные границы, в том числе и то, что, говоря о прошлом, мы не держимся за одну его версию, мы открыты для разговора. Да, конечно, есть и разные взгляды на прошлое, неприемлемые для демократического государства Латвии, — я имею в виду те, которые распространяет, например, российская пропаганда. Меня порой смущает то, что во время патриотической недели

высшие должностные лица государства очень много говорят об истории, а, например, людям, которые хранят различные свидетельства прошлого в музеях и архивах, платят крайне мало. И в исторические исследования в Латвии вкладывается очень и очень мало денег.

Тогда возникает вопрос: почему? Если прошлое для нас важно — а особенно оно важно сейчас, в условиях войны и такого кризиса, — почему мы так мало заботимся о его сохранении и сегодняшнем осмыслении? Это риторический вопрос.

— В программе Kultūrdeva мы вспоминаем людей, которые еще до твоего поколения внесли существенный вклад в развитие латвийской культуры, поэтому рубрика Kultūrdevas ABC на этот раз посвящена историку Арведу Швабе.

— Я думаю, Арвед Швабе — очень значимый латышский историк и вообще деятель культуры, но оцениваю я его довольно неоднозначно, потому что он был очень сложной личностью. По сути, чрезвычайно амбициозным человеком. Я читал и его Latvju kultūras vēsture («История латышской культуры»). Это был очень амбициозный проект для такого молодого человека. Он написал эту книгу вдали от Латвии, а именно на Дальнем Востоке России во время революции и Гражданской войны. Когда в 1920-е годы книга вышла, балтийско-немецкий историк Леонид Арбузов-младший ее попросту разгромил. Что касается того, чем [Швабе] занимался позже, я был бы осторожен с тем, можно ли в 1930-е годы называть его историком: он был близок к власти и, я бы даже сказал, был идеологом, который использовал историю для создания идеологии в период режима Улманиса. Но его вклад чрезвычайно важен и в контексте Latviešu konversācijas vārdnīca («Латышского энциклопедического словаря»), и позже, после Второй мировой войны, когда он работал в эмиграции: там он проявил себя как очень профессиональный и очень знающий историк.

— Здесь мы подходим к вопросу: насколько объективным или субъективным может и вправе быть историк?

— На мой взгляд, хороший историк — тот, в чьих работах чувствуется страсть, его желание что-то узнать, его любопытство. Важнее заниматься исследованиями с убежденностью и в то же время с чувством честности. Это, по-моему, важнее какой-то воображаемой объективности.

— Как ты оцениваешь фильмы об истории, которые снимают сегодня, например? Ты очень придираешься к деталям?

— Нет, как зритель я очень снисходителен. Мне кажется,

латышский театр за последнее десятилетие, а то и за более долгий период проделал огромную работу — я бы не сказал, что в популяризации или объяснении истории, а именно в размышлениях о ней.

— Будь то спектакли Матиса Грицманиса, например Kur pazuda valsts («Куда исчезло государство») или Rīkojums Nr. 2 («Указ № 2») — ведь это тоже история, и спектакль именно о ней, — или постановка о легионерах, шедшая в Театре на улице Гертрудес больше десяти лет назад, или нынешний спектакль Национального театра Principiāla nostāja («Принципиальная позиция») — все это очень важные работы, которые побуждают думать и спорить о прошлом.

Мне кажется, театр и кино позволяют не только широкой публике, но и самим историкам задуматься, как люди поступали в определенных ситуациях. Знаменитый американский историк Натали Земон Дэвис, когда по мотивам ее исследования сняли фильм о крестьянине XVI века Мартене Герре, а точнее о человеке, который выдавал себя за этого крестьянина, сказала, что съемочная площадка стала для нее лабораторией. И у меня иногда, когда я прихожу на спектакли об истории, возникает ощущение, что это своего рода лаборатория, где можно что-то разыграть и что-то увидеть. Эти работы очень важны. И фильмы тоже. Главное, чтобы посыл был максимально корректным, не искажал прошлое и действительно позволял человеку что-то сопережить.

Вы могли пропустить