Существует много прекрасных поэтических строк, созданных выдающимися авторами. Но есть поэты, которые меняют саму картину мира в своих национальных литературах. Таковы латыш Чак и украинец Антоныч.
Lasīt latviski
Читати українською
Сегодня, 27 октября, Латвия отмечает 125-летие одного из любимейших своих поэтов. Жизнь Чака осталась в первой половине тяжелого ХХ века, а его творчество принадлежит вечности. Антоныч, называвший себя «поэтом весеннего похмелья», также родился осенью – 5 октября. Всмотримся в этих двух авторов, на первый взгляд таких разных, но во многом все же схожих.
1901-1922. Рождение Чадарайниса и становление Чака
Выдающийся украинский поэт-шестидесятник Иван Драч дружил со многими латвийскими коллегами и хорошо знал латышскую литературу. Он как-то заметил, что если речь заходит о самых ярких вершинах латышской поэзии, то «в памяти сразу вспыхивают имена Яниса Райниса и Александра Чака».
Интересный взгляд со стороны и интересная рифма, потому что имя будущего поэта при рождения – Чадарайнис. Но жить и творить в стране Райниса с такой фамилией, наверно, было неловко. И он выбрал короткое, хлесткое, как вспышка, как поэтическое озарение: Чак!
Это же имя носит с 1989 года одна из главных улиц города. Что не было просто бюрократическим решением, а стало одним из первых результатов общественной активности во времена перестройки.
Родился он в 1901 году в семье портного Яниса Чадарайниса и его жены Эмилии. Учился Александр в престижной Александровской гимназии. Много читал, в том числе – из европейской философии.
Первая мировая война не стала для Российской империи победно быстрой. Наоборот – германские войска повели успешное наступление сразу в нескольких направлениях. В том числе – в сторону Риги. Семья Чадарайнисов эвакуировалась, причем по тому же маршруту, что и гимназия, в которой учился сын. Так, в конце концов, оказались аж в Саранске, уездном городе Пензенской губернии. Там в бурном 1917 году Александр написал свое первое стихотворение – на русском языке, но посвященное Родине: «Восстань, о Латвия святая!». Живя в России, он познакомился с современной местной поэзией, адаптировавшей популярные европейские направления, – футуризм и имажизм (в российском варианте – «имажинизм»).
Гражданская война и большевистский агитпроп зацепили Чака, но в основном по касательной. Получив основы медицинского образования, он работал в красноармейском санитарном поезде и госпитале. В 1920 году его родители вернулись в Латвию, а вот сына не отпустили. Молодой, хорошо образованный, обладающий литературными способностями и – что греха таить – увлекшийся левыми идеями, Александр попробовал войти в советскую жизнь по партийной линии. Но не было ощущения, что это его место в жизни. И главным стало желание вернуться в родную Латвию, Ригу.
1922-1950. Великий поэт, первый урбанист. Триумф и трагедия
На Родине он оказался в 1922-м. Во многом приходилось начинать жизнь заново, поскольку советские аттестаты не признавались. Закончил среднюю школу. Поступил на медицинский факультет университета, бросил. Закончил курсы подготовки школьных учителей при Министерстве образования, после чего работал в школе-интернате в Драбешах, что возле Цесиса.
Но душа жаждала творчества. В 1924 году Александр ходил вольным слушателем в 1-ую студию театра «Дайлес». Однако и это было не то. В следующем году впервые опубликовал свое стихотворение – в газете. Называлось оно «Мечты». А через три года, в 1928-м, мечты сбились – вышли сразу два сборника стихов: «Сердце на тротуаре», «Я и это время». В следующем году – еще два: «Апаш во фраке» и «Всемирная корчма».
Это было ново, восхитительно. Чака короновали званием первого латышского поэта-урбаниста. Сам город, Рига, и все, из чего она состоит – люди, улицы, дома, деревья, лужи, небо – стали героями этой поэзии… Статус Чака как большого поэта закрепил новый сборник «Мой рай» (1931), куда также вошли лучшие из прежних стихов.
Во второй половине 1930-х «Общество старых латышских стрелков» готовило издание воспоминаний. Чака пригласили стать его литературным редактором. Наслушавшись рассказов бойцов, он написал «Задетые вечностью» (1937-1939), поэтический эпос, «венок поэм» о латышских стрелках. (Поразительно, но в эти же годы тех стрелков, что уехали воевать в Советскую России, да там и остались, расстреляли – практически всех).
А потом пришло время трех оккупаций, двух советских и одной немецкой. В 1944 году Чак не уехал из Латвии. Вторая попытка войти в жизнь советской власти, которая пришла за ним из Пензы в Ригу, закончилась трагично. Уже в 1949 году поэта обвинили в целом наборе провинностей: космополитизм, формализм, ревизионизм, национализм. Он умер в начале 1950-го от сердечного приступа. Ему было 48 лет…
1909-1928. Антоныч, который мог бы быть Котом
Богдан-Игорь Антоныч был из лемков, этнографической группы украинцев, проживающих на территории современной Украины, Польши, Словакии. И в его случае тоже была смена семейной фамилии, правда, еще до рождения поэта. Отец Богдана греко-католический священник Василь Антонович имел фамилию Кот. Но решил, что пастырю это не подходит, и в честь отца взял фамилию Антоныч.
Богдан-Игорь учился в гимназии города Санок (территория Польши), потому что в ней, единственной на всю Лемковщину, преподавали украинский язык. На эстетическое, художественное формирование Антоныча большое влияние оказал Лев Гец, украинский художник, педагог, до того – сечевой стрелец, воевавший за независимую Украину. Тут же стоит отметить, что родной дядя Антоныча, Александр Волошинович, в 1919 году был приговорен режимом Пилсудского к смертной казни (к счастью, заочно) – за призыв объединить всю Лемковщину в единую автономию в составе демократической Чехословакии.
В 1928 году вечный отличник Антоныч поступил во Львовский университет – на славянскую филологию философского факультета. Основное внимание там уделялось польскому языку и литературе. Но тяга Богдана-Игоря к украинству не ослабевала – он пошел в кружок студентов-украинистов. (Любопытно, что тамошние студентки из-за его сильного акцента поначалу думали, что он поляк, которому просто нравится заигрывать с украинками).
1931-1937. Шесть лет на то, чтобы стать классиком
Так Антоныч, имея свой лемковский лингвистический багаж и мифологизированное мировиденье, осваивал украинский литературный язык. Знакомился и с творчеством авторов советской Украины, где было целое десятилетие украинизации, возрождения национальной культуры.
Свое первое стихотворение Богдан-Игорь опубликовал в 1931 году в журнале пластунов (украинских бойскаутов). Следом вышел сборник «Приветствие жизни», который был замечен и отмечен: космизм, одухотворение природы, неоязыческие мотивы.
В 1934 году Антоныч получил диплом магистра философии и тогда же выпустил второй сборник «Три перстня», за который получил Премию имени Ивана Франко. После этого он ушел в литературную жизнь. Вел рубрики в журналах, редактировал, много писал, не только поэзию. Пробовал себя в прозе, сделал либретто для оперы.
Его поэзия менялась, она становилась уже не такой жизнерадостной, более городской. В 1938 году одновременно вышли два его сборника «Зеленое Евангелие» и «Ротации». Первый – о единении на Земле всего, живого и неживого, будто прощание с прежним пантеизмом. Второй – со стихами урбанистической тематики.
Но собирались эти книги уже по записным книжкам поэта. Его самого не стало летом 1937-го. Операция на аппендицит привела к пневмонии, потом началась долгая горячка. И когда казалось, что он уже выздоравливает, не выдержало сердце. Поэт не дожил трех месяцев до 28-летия.
Чак и Антоныч. Внешнее влияние и выбор родного языка
Что кажется общим и характерным в судьбе Чака и Антоныча. В юности оба росли, созревали в иноязычной среде (русской и польской соответственно). И тем сильнее оказывалась их тяга к родному языку (латышскому и украинскому). То есть, как бы отражаясь в другом языке, отталкиваясь от него, они приходили к родному языку, как к высшей художественной ценности. И, может быть, это помогало достичь филигранного владение им в поэзии.
И для Чака, и для Антоныча характерно также некоторое несовпадение, зазор между их лирическими героями и ими самими, как живыми, чувствующими, действующими людьми.
Да, Чак умел истово влюбляться. Собственно, и к большой поэзии он пришел после множества внутренних, «альбомных» стихов, написанных любимым женщинам. Да, он ходил по рижским кафе и ресторанам, где подсматривал жизненные сюжеты. Но все же он, долгое время живший с родителями и поздно женившийся, не был похож на брутального жителя окраин, прописавшегося в его стихах. Как и в случае с эпосом о латышских стрелках, здесь было удивительное перевоплощение, вживание в чужую судьбу. Вероятно, в этом ему помогали и уроки, полученные в студии «Дайлеса».
Вариант с поэтическими перевоплощениями Антоныча – еще более заковыристый. И поистине языческий – тотемный: «Не человек я, а растенье, / а иногда – лисёнок малый»; «Сестра Антоныча – лисица». (Как тут не вспомнить, что раньше у его родителей была фамилия – Кот. Может, и в этом истоки поэтического оборотничества?) Еще интересней пример концептуального перевоплощения лемка. Это когда он говорит о себе: «Антоныч был хрущом, когда-то жил на вишнях». И это тот самый хрущ (майский жук), те самые вишни, что воспеты Тарасом Шевченко в стихотворении «Садок вишневый возле хаты».
Городская тема – изначальная для Чака и приобретенная Антонычем
Интересно также развитие темы города в творчестве двух великих. Чак пришел в поэзию в том возрасте, в каком Антоныч уходил из жизни – в 27 лет. Чак изначально был певцом города, урбанистом. Антоныч вошел в поэзию жизнелюбивым лемком-солнцепоклонником. Чтобы перейти к урбанистическим темам, его поэтическому дару нужны были годы, проведенные в большом древнем Львове. (Кстати, Львов, как и Рига, был основан в XIII веке).
Вот «правильный», регулярный городской стих Антоныча. (Начало «Баллады переулка»).
Де, заламавши руки сині,
рятунку кличе ніч намарне,
колишуться п’яниці й тіні
біля кульгавої ліхтарні.
(Подстрочник: «Где, заломив руки синие, / ночь зовет спасенья зря, / колышутся пьяницы и тени / у хромого фонаря»).
А вот в стихотворении «Ночь в городе» строчки уже сбивчивы, как дыхание бегущего. Нагромождение рифм – словно гулкие шаги по пустынной улице. Есть тут и образы, знакомые по городской поэзии Чака. Но они получают более мрачное, безнадежное наполнение. Месяц, у Чака в худшем случае лишь «исторгнутый ночью», «бесстыдно голый», у Антоныча – «распят на антеннах». Крикливые афиши, которым Чак иронично признается в любви, у Антоныча обращаются в «афишу ужаса», создаваемую тенями на стенах…
Поразительно, но городская поэзия Антоныча порой кажется продолжением урбанистической поэзии Чака, только во времена более близкие к катастрофической Второй мировой войне.
Жизнь после смерти. Строки, которые нельзя запретить
Мы уже говорили о том, как советская власть укоротила жизнь Александра Чака. Но его посмертная судьба при «советах» была двойственной. «Задетые вечностью» оказались под запретом из-за слишком вольных латышских стрелков – советский канон заключал их в намного более узкие рамки. Но другие стихи во времена менее людоедские власть могла выборочно издавать. Соответственно, полного запрета не было.
С Антонычем поначалу получилось иначе. Придя в Западную Украину, «советы» свели его творчество к вредному мистицизму, аполитичному декадентству. Его просто игнорировали. Даже могилу поэта на львовском кладбище забросили и «утеряли» (наверняка специально).
Но забыть его было невозможно. И вот на излете оттепели, в 1967 году, поэт Дмитро Павлычко собрал том стихов Антоныча «Песня о неуничтожимости материи» на 450 страниц и «пробил» это издание. Книга быстро стала раритетом. И творцы, и читатели пьянели от метафоричности, свежести этих строк, написанных более 30 лет назад. Антоныч стал культовым поэтом не только шестидесятников, но и всех последующих поколений.
Один из самых известных украинских писателей, поэтов Юрий Андрухович написал диссертацию о творчестве Антоныча. И построил на ссылках к нему свой роман «Двенадцать обручей» (2003). В книге выведен альтернативный образ Богдана-Игоря – забубенного гуляки. Но если приглядеться, то этот эпатажный типаж больше похож на лирического городского героя даже не Антоныча, а – Чака! Интересные и непрямые параллели.
