В 1950-е годы композитор Джон Кейдж посетил «комнату тишины» в Гарвардском университете. Это пространство полностью поглощает звук: без эха, без внешних шумов, без реверберации. Стены покрыты акустическими пенопанелями. Пол подвешен. Сделано все, чтобы заглушить любой звук.
Кейдж ожидал идеальной тишины. Вместо этого он услышал два звука. Один был высокий. Другой низкий. Когда он спросил инженера, что это, ответ его поразил. Высокий звук был его нервной системой. Низкий звук был кровью, циркулирующей по сосудам. В абсолютной тишине тело становится слышимым.
Оказывается, тишина — это не отсутствие звука, а отсутствие внешнего звука.
Современные безэховые камеры могут измерять фоновый шум до минус 20 децибелов — ниже порога человеческого слуха. Но даже там тишина никогда не бывает по-настоящему тихой. В ушах появляется гул и звон. Суставы тянутся и похрустывают. Дыхание внезапно становится слышимым.
Мозг, лишенный стимуляции, начинает усиливать внутренний шум.
Этот опыт глубоко повлиял на самое известное произведение Кейджа — 4′33″, композицию, в которой исполнители не играют ничего. «Музыкой» становятся кашель, шорохи, дыхание и меняющиеся звуки зала и самого пространства.
Кейдж не утверждал, что тишина пуста. Он говорил, что абсолютной тишины не существует.
В повседневной жизни мы воспринимаем тишину как паузу — перерыв между значимыми звуками. Но с акустической точки зрения это пространство, наполненное деталями, которые мы обычно игнорируем.
Наш мозг просто очень хорошо умеет их отфильтровывать. Поэтому в следующий раз, когда тебе покажется, что ты сидишь в тишине, помни: дело не в том, что ты ничего не слышишь. Ты слышишь то, что остается, когда мир вокруг перестает говорить.
