Напряжённая пьеса драматурга Ариэля Дорфмана «Смерть и дева» на протяжении более тридцати лет ставится на самых значимых сценах мира, а в 1994 году её экранизировал Роман Полански. Безусловно интенсивная, взрывная дуэль характеров в пьесе и сегодня звучит мощно и потрясающе, напоминая о неотступном присутствии прошлого в настоящем. Мы жаждем справедливого суда — но в какой момент наше стремление к справедливости превращается в сладостную жажду мести?
Молодая женщина ждёт возвращения с работы своего мужа — влиятельного адвоката. Напряжённая, как зверь, сильная по характеру, раненая прошлым, она тоскует по миру, однако не может забыть пережитый в лапах хунты кошмар. Ее палач, подвергая Паулину истязаниям, слушал «Смерть и деву» Шуберта… Судьба свела супругов во время самых жестоких лет её жизни, и оба надеются дождаться света, завтрашнего дня и возмездия за жестокое преступление. Но понимание меры наказания и того, как оно должно быть исполнено, у них кардинально различается.
С наступлением ночи муж возвращается и приводит с собой приветливого незнакомца. Этот услужливый врач неуловимо напоминает женщине о её самых тёмных днях, и судьбы всех троих переплетаются всё теснее. В одной точке встречаются три человека, которым как будто не было суждено пересечься — и они проводят сутки, за которые их жизни необратимо изменятся. Вопрос о неизбежности наказания и суде без свидетелей бьёт точнее любого оружия.
Для режиссера этот спектакль — сложная творческая задача, потому что на сцене просто сидят трое и разговаривают. (В ролях — Мадара Вильчука, Том Величко и Гинт Анджанс.) Никлав Курпниекс, по его словам, в этой работе задавался вопросами о том, что происходит с человеком после травмы и как это касается всех нас.
«Исцеляет ли наказание? Способна ли месть освободить? Можно ли простить того, кто уничтожил часть твоей сущности? И если мы желаем причинить своему обидчику то же — превращаемся ли мы в монстров или становимся просто людьми? А также — что будет с виновными? Что будет с теми, кто нажимал кнопки, отдавал приказы и исполнял их? Неужели эти люди действительно будут жить долго и счастливо до конца своих дней?
Меня интересует внутренний надрыв пьесы — то внутреннее напряжение, которое накапливается в тишине, во взгляде, прикосновении, во вздохе и в памяти. Герои живут на грани между рациональным и инстинктивным, между прошлым и настоящим — и именно эти эмоциональные перепады формируют ядро спектакля».
