● Это — авторская русская версия текста.
Авторську версію українською можна прочитати тут.
Tulkojums latviski pieejams šeit.
Отказалась от литовского убежища, взяла латвийское
В Латвию Ирина попала не сразу после начала «большой» войны, а прожив почти год в Литве. Там она тоже вела мастер-классы и еще работала в Красном Кресте. В какой-то момент знакомые подсказали что в соседней стране есть и работа, и жилье. Так Ирина с мужем и дочерью оказалась в Латвии.
«Отказалась от литовского убежища, взяла латышское. Начинала в Риге с пространства Common Ground, пробыла там почти два года. Была и психологом, и арт-терапевтом. Потом все закрутилось: Армия Спасения, Diakonijas centrs, Tavi Draugi и многие другие», — Ирина перечисляет организации, с которыми работала и работает в Латвии.
Common Ground Ирина вспоминает с особой теплотой: «Это было пространство, с любовью и заботой придуманное и продуманное до мелочей, для людей, которые вынуждены были оказаться, что называется, на чужих землях.
Сюда могли прийти, кстати, не только украинцы, а каждый, кто нуждался в поддержке. Были люди и из Беларуси, и из России,
выехавшие по политическим мотивам, вынужденно эмигрировавшие из своей страны».
Ирина вспоминает, что приехавших из Беларуси и РФ было немало. Саму организацию финасово поддерживали как раз состоятельные россияне и белорусы, несогласные с войной в Украине: «Финансировали. Продукты привозили… У нас можно было постирать вещи, приготовить что-то на кухне, были комнаты для маленьких детей, прямо с колыбельками, и были помещения для детей постарше. Были места для учебы, различных занятий, например, для музыки и танцев, и были библиотека, коворкинг и комнаты тишины. Ну буквально все, чтобы люди не чувствовали себя одинокими. И были еще помещения, куда одни привозили одежду и технику, а другие могли что-то себе оттуда взять.
Все было продумано… Например, человек не хочет общаться другими людьми, но, тем не менее, хочет социализироваться. Он пришел, сел в креслице в уголочке, взял вязание или книжечку. Он как бы и в коллективе, и при этом никто его не трогает. Обязательного участия в мастер-классах, например, не нужно было. Мы могли по выходным, человек 50-60, вареников там налепить… А кто-то рядом играл на фортепиано…
Это было совершенно уникальное пространство, люди до сих пор скучают,
говорят, что там им было хорошо. Сейчас похожего ничего нет».
Как правильно?
Ирина искренне жалеет, что Common Ground закрыли, «захейтили», как она сама говорит.
Все дело в том, что одним из финансовых доноров был Евгений Чичваркин, известный российский предприниматель и общественный деятель, который проводил благотворительные мероприятия в пользу украинских беженцев и украинских военных медиков.
Некоторые из них устраивались в Латвии.
В какой-то момент его деятельность начали здесь пресекать: «Перестали приглашать руководство на встречи волонтеров, начались различные проверки…»
…Я сама хорошо помню этот период в Латвии. Общество разделилось на лагери — кто-то поддерживал позицию сотрудничества с россиянами в различных форматах «против войны», кто-то открещивался от любой помощи русских для украинского фронта и вообще для украинцев.
Мне было сложно однозначно встать на чью-то сторону. Я позвонила своему брату, военному медику. Ведь турникеты от Чичваркина попадают в том числе и ему в руки. Брат ответил так: «Все беру, что поможет мне сохранить жизнь раненому бойцу. Сейчас это важно и важно войну остановить. А потом посмотрим, что будет».
Тогда я в очередной раз убедилась: война — не методичка с правильными ответами…
На пикники, которые организовывал Common Ground, говорит Ирина, сначала во дворе здания, где находилась благотворительная организация, а потом в Верманском парке, приходили тысячи людей. Это позволяло содержать и сам Common Ground, и отправлять средства украинским военным медикам.
«Сначала мы люди, и смотреть нужно по делам,
по сделанному», — акцентирует Ирина.
Нужен внутренний ребенок
Сейчас она сотрудничает со многими благотворительными, некоммерческими и другими организациям, которые проводят различные мероприятия для украинцев. Ирину приглашают в качестве арт-терапевта, наставника на творческие мастер-классы. У Ирины несколько образований. Во-первых, педагогическое — она учитель истории и методист по воспитательной работе. Во-вторых, психолога, диплом получила в 2014 году: «За свою многолетнюю практику методистом в школе и в детском саду, в летних лагерях и в центрах творчества я чего только не делала с детками. Мы и пряли, и вышивали, и вязали, и рисовали, и с бисером и другими материалами работали. И пели, и танцевали, и есть еще театральная терапия.
Эти занятия — это, по сути, и есть терапия, важная составляющая работы психолога».
Человек на занятиях отвлекается, объясняет Ирина. У него могут быть навязчивые мысли и психотравмы. Но вот у него появляется в руках, допустим, бисер: «Бусинки яркие, переливаются. У нас в мозгу есть зеркальные нейроны, которые считывают это, как праздник. Даже когда мы на улице видим сверкающие огни, гирлянды, мы воодушевляемся. И человек держит в руках этот бисер, и его тревоги уходят на задний план. Он начинает перебирать эти бусинки. У нас на кончиках пальцев много акупунктурных точек, которые при мелкой моторике раздражаются и заставляют мозг работать в творческом направлении.
Буквально — включается в человеке внутренний ребенок. А взрослый, который бубнит, уходит».
Бисер имеет разный цвет, «любит счет» и это формирует ситуацию, когда человек входит в состояние полного сосредоточения на своей работе.
«На занятиях мы никогда не говорим о политике, — продолжает Ирина. — Только положительные эмоции и концентрация на творческом процессе. В этом и состоит суть арт-терапии, чтобы человек мог хотя бы на какой-то период отвлечься от негативных мыслей и остановиться: здесь и сейчас мы живем, здесь и сейчас мы дышим, и здесь и сейчас мы что-то делаем».
Ирина говорит, что среди украинцев еще очень много людей травмированных: «Многие из них живут или прошлыми переживаниями, или будущим, ожиданием, когда станет хорошо. И для них буквально открытие — оказывается, у них классно получается делать браслетики из бисера или броши. И получается это у каждого. Очень приятно, когда мне пишут из Украины и говорят, что носят брошечки, которые делали когда-то на моих мастер-классах тут, в Латвии. А некоторые передают полученные знания дальше, и я только рада, делюсь своими наработками. Потому что
уверена — этот мир спасут только добро и любовь».
В Латвии какое-то время Ирина работала как волонтер, но скоро оформила по самозанятость.
«С Tavi Draugi три года. Проводила у них занятия по нейрографике, был большой цикл по медитативному рисованию. С Мальтийским орденом работала, был крупный проект “Ты не одна” и была отдельная группа сениоров, да и много других занятий. Много всяких проектов уже было с разными организациями», — Ирина смеется, говорит, сразу и не вспомнит всех, с кем уже работала в Латвии.
Местные люди тоже травмированы, но с ними работать будет сложнее
Посттравматический синдром опасен тем, объясняет Ирина, что проявиться может и через несколько лет, когда начнутся панические атаки.
«Война еще продолжается, и мы, украинцы, еще в травме. У каждого разная степень этой травмы, но мы еще там.
ПТСР нам еще предстоит пережить, и тогда нас “накроет”. Кого-то сильнее, кого-то меньше, но это еще будет.
С выездом человека из Украины травма не закончилась. Мы же постоянно в новостях — “прилеты”, взрывы, разрушения, у кого-то погибли родственники в тылу или на фронте…
Между прочим, латыши тоже в травме. У нас травма участника, а у них — наблюдателя.
И она может оказаться даже опаснее, поскольку психологу сложнее работать с событием, нафантазированным наблюдателем. Ведь эти люди, часто не являясь участниками событий, могут невольно додумать что-то свое к происходящему».
Некоторые украинцы спекулируют на этом, с горечью говорит Ирина, размышляя о травме наблюдателя у латвийцев. Как-то ей пришлось видеть, как женщина из одной из западных областей Украины рассказывала местным людям, как она пострадала в войне, описывая события в ее области, которых никогда там не было.
Но очень похожие были у самой Ирины: «Это так страшно, когда они () заходят с автоматом к тебе в дом и — “Выселяйтесь!!!” — или прямо перед тобой разворачивается танк…»
В оккупированном Рубежном Луганской области у Ирины осталась родители. И жилье: «Когда у всех уже пропал свет, а в нашем доме были газ и дрова, люди приходили к нам. Вот так соберется человек двадцать, я достану бисер и говорю: “Плетите!”, или даю книги читать, или листы, чтобы рисовать.
Нужно было их отвлекать чем-то, чтобы меньше травмировались.
И вот так мы и плели под бомбежками».
