«Страх — один из самых объединяющих инстинктов человечества». Интервью с художником Олегом Тиллбергом

Lasīt latviski

Его творчеству посвящена монография искусствоведа Санты Хирши, вышедшая в 2025 году и получившая в 2026 году Латвийскую годовую премию в области искусства в категории «Исследование года». После двадцатилетнего перерыва Олег Тиллберг 31 июля возвращается с персональной выставкой Skaties sev acīs  («Посмотри себе в глаза!»). В преддверии открытия выставки с художником встретилась журналист по вопросам культуры LSM Алисе Залите.

Алисе Залите: Начнем с самого актуального — какова главная тема и концепция приближающейся выставки?

Олег Тиллберг:  Видите ли, это очень интересный вопрос. Когда меня спрашивают о концепции, я и сам толком не знаю, что ответить. Мне кажется, далеко не у всех художников в мире все начинается с четко сформулированной концепции.

У меня самого все начинается с ощущения. Есть ощущение, что нужно что-то сделать. Есть ощущение, что я это могу и что это нужно делать. Сколько кому Бог дал — столько и есть. С этим и работаю.

Последние двадцать лет я практически не занимался устройством выставок. Но однажды я просто шел по улице Марияс и на перекрестке заметил помещение, которого раньше там не замечал. Оказалось, что прежде там был магазин модной одежды.

Я знал, что в этом помещении очень хорошая атмосфера. Я никогда не был художником, который тянется к военным или агрессивным темам. Меня больше интересует социальное искусство — человек, его жизнь и опыт.

— Социальное искусство — можете рассказать подробнее?

— Я не назвал бы себя представителем социалистического искусства. Скорее я за реалистическое социальное искусство. Потому у меня и нет какой-то одной конкретной концепции. Человек видит работу и сразу понимает, о чем она.

На самом деле я вовсе не стремлюсь создавать «искусство» в традиционном понимании. Наоборот — стараюсь от него освободиться.

Как бы парадоксально это ни звучало, чем дальше ты от искусства как самоцели, тем ближе подходишь к его сути.

Вот так однажды я и зашел в галерею. Поначалу все это было легким флиртом — осмотрел помещение, поговорил, пофлиртовал с идеей. Потом увидел выставочный зал — около шестисот квадратных метров. Сразу подумал: это мой масштаб. Я люблю большие пространства.

В галерее мне сказали: «Может быть, вы хотите устроить здесь выставку?» Я ответил: «Ну, почему бы и нет?» Честно говоря, я и сам еще не знал, состоится ли это. Просто было такое внутреннее ощущение, что хочется. Перед уходом из этого мира хочется сделать еще что-то значимое.

Я начал думать о работах. Понял, что у меня очень много образов и идей. Оказалось, что одного зала даже не хватит — захотелось задействовать и второй этаж.

Чем больше я думал, тем больше понимал, что эта выставка начинает нравиться мне самому.

Я знаю, что выставка будет о сегодняшнем дне. О войне, о мире, в котором мы живем, и о человеке в это время. Именно это меня сейчас занимает больше всего.

— О чем еще будет эта выставка?

— Поначалу я задумывал двенадцать инсталляций. Теперь их уже двадцать, и все время появляются новые. Даже мне самому порой кажется — не знаю, где остановиться.

И все же самое важное — понять, что ты хочешь сказать. Мне кажется, сейчас мы живем во времена, когда угрозы очень велики. Молодые люди живут, радуются, и это хорошо. Они еще не пережили настоящих страданий. Но в жизни те могут наступить.

Мое искусство основано на убеждении, что именно переживания часто рождают самые глубокие идеи. Это парадокс — чем больше человек вынужден вытерпеть, тем сильнее возникает в нем потребность творить.

Я говорю не только о войне или убийствах. Посмотрите на Шекспира — в его произведениях есть трагедия, смерть, страсти. И в латышской литературе и театре самые сильные истории — о человеческих отношениях, потерях и боли.

Люди приходят к искусству не только развлечься. Их притягивают работы, в которых есть настоящие эмоции — слезы, сопереживание, трагизм. То же самое в опере.

Я задумывался — почему людей так захватывают подобные истории? Потому что они позволяют почувствовать крайности жизни.

Об этом однажды меня очень метко заставил задуматься Имант Зиедонис. Он сказал: «Как глубоко можно зайти в лес? До середины».

В этой мысли — суть искусства. Ты заходишь в лес до середины, но затем должен продолжить путь наружу. Ты не остаешься на полпути.

Искусство и есть этот путь — пройти сквозь опыт, а не застрять в нем. Именно это в этой выставке интересует меня больше всего.

— Как устроена выставка, как рассказывается история?

— Теперь я четко понял, как выстраивать структуру выставки. Она делится на две части — темную и светлую.

Темная часть посвящена нашей истории — как прошлому, так и тому, что происходит сегодня.

Она рассказывает о самом болезненном опыте нашего народа — ссылках, Сибири и геноциде. В ней будут зеркала, ключи, гробы, комоды, национальные варежки — очень красивые, тщательно связанные. Будут и колючая проволока, черепа и другие символы, говорящие о человеческой судьбе.

Одна из инсталляций будет посвящена Украине и теме войны.

Долгое время я думал, как показать эту историческую часть. Мне хотелось, чтобы она стала панорамой, а не набором отдельных объектов.

Там будет инсталляция длиной почти четыре метра. Под ней разместятся могильные холмики. Каждый знает, как выглядят кладбище и могильные холмики. Это символ памяти и ушедших.

В этой работе будет и бетонная конструкция на колесах, под которой разместятся свадебные платья, покрытые стеклом.

— Почему именно свадебные платья?

— Потому что свадебное платье для меня — один из самых сильных символов женственности. Оно особенное — его надевают один раз в жизни. Оно красивое, хрупкое и очень эмоциональное. Для меня оно символизирует любовь.

Из любви рождается семья. И если война уничтожает семью, то вместе с ней уничтожается и любовь. Именно поэтому этот символ кажется мне таким значимым.

Свадебные платья я собирал долгое время. Люди присылают их из разных мест, по большей части откликаясь на опубликованные в интернете призывы. Конечно, не все хотят расставаться со своими платьями — это очень личная вещь. Но многие все же соглашаются. К тому же свадебные платья занимают много места, и порой люди чувствуют, что настало время передать их другой истории.

В верхнем зале разместится еще одна большая инсталляция. В центре зала будет впечатляющая скульптура под названием Sliktenis («Негодник»).

Для ее создания люди несут старые, согнутые гвозди — гвозди символизируют человеческие судьбы. Я собрал уже больше ста килограммов.

Из этих гвоздей получится колонна, заключенная в стекло, — составленная из разных склеенных вместе кусков стекла.

Согнутые гвозди символизируют дом. Они вырваны из зданий, которых больше нет. Пока гвозди держались на своих местах, держался и дом. Когда их вырвали, дом рухнул, люди ушли, и их жизни оборвались.

Это история о судьбе. О человеке, который жил, строил свой дом, гнул и обустраивал свою жизнь, пока в один момент все не остановилось.

Затем посетитель попадает в Белый зал. Он — полная противоположность темной части. Все это пространство построено на принципе парадокса.

— Каким будет Белый зал?

— В Белом зале я старался как можно больше отказаться от самих произведений искусства. Мне не было важно заполнить пространство объектами. Я хотел создать атмосферу.

Весь зал будет совершенно белым. Окна будут затянуты очень тонкой прозрачной пленкой, а все пространство покрыто известью. Известь создаст легкий слой пыли — такой, будто помещение заброшено.

Даже произведения искусства будут слегка припорошены известью.

Когда вы войдете в помещение, произведения будут видны не сразу. Вы медленно пройдете сквозь туман, и из него внезапно выйдет человек. Может быть, совсем чужой. Может быть, такой, что заставит задуматься о вас самих. Именно такое ощущение я хочу создать.

— Я читала, что на выставке можно будет увидеть и перформанс — можете рассказать о нем подробнее?

— Я воспринимаю его скорее как вступление к выставке. Перформанс будет очень простым. Он не будет долгим или сложным, но в нем сосредоточена главная мысль.

В центре пространства будет стоять стол, а на нем — зеркало. Простое зеркало, в котором отразится все, что происходит вокруг.

Рядом будут небольшая лестница, микрофон и камера на штативе. На втором штативе разместится маленькое зеркальце — чуть больше автомобильного зеркала заднего вида.

Затем в помещение войду я. Как будто голый, но в то же время нет. Я буду одет в прозрачное одеяние. Поднимусь на стол. Под ногами треснет стекло. Потом подойду к микрофону, и с этого перформанс начнется.

— В этом перформансе тоже есть отсылка к военному опыту?

— Меня интересует то, что человек не в силах вообразить. Например, когда ты в окопах вместе со своим другом и вдруг происходит взрыв.

Ты бежишь, и оказывается, что у тебя в руках части тела твоего друга. Человек, который этого не пережил, не может до конца понять, что это такое.

Это парадокс — мы не можем вообразить, что произойдет, пока это не случится с нами.

— Почему вы говорите о страхе и уязвимости мужчин?

— Мне кажется, людей все время учат сопротивляться, быть сильными.

Особенно мужчинам зачастую не позволено проявлять страх или слабость. Поэтому я думаю о матриархальном формате — среде, в которой было бы больше принятия и нежности.

Но наступает момент, когда и в этом мире появляются окопы, опасность и необходимость столкнуться со страхом.

— Страх — это то, что вы хотите, чтобы пережили зрители?

— Зрители всегда чего-то боятся. Люди боятся разного — ребенок может бояться экзамена, человек может бояться повседневных ситуаций.

Есть психологический страх. Есть социальный страх. Есть экзистенциальный страх. Меня интересуют именно эти ощущения и то, как человек с ними сталкивается.

Страх — один из самых объединяющих инстинктов человечества.

— Вы ранее сказали, что вам важны большие пространства. Почему?

— Видите ли, мое искусство — это инсталляция. Живописцу порой достаточно одной-двух работ на стене. Для него важен холст.

Для меня мой холст — это пространство.

Если нет пространства, я не могу создать свои инсталляции, не могу расставить свои предметы так, как нужно. Моя работа — это не что-то такое, что можно просто принести и поставить в любом месте. Если я внесу ее в другое пространство, она может полностью потерять свой смысл.

Мне нужна конкретная среда, ведь одна работа связана с другой.

Это как с бусинами в ожерелье. Одна бусина сама по себе говорит немного. Но когда они все вместе, возникает целое.

Мне нужно выставочное пространство, чтобы работы могли рассказать свою историю.

— Важно ли вам, чтобы зритель после выставки долго помнил ваши работы?

— Да. Мне не так важно, чтобы человек потом точно помнил все детали.

Важно то, что человек что-то переживает в тот момент. Это как с любимой книгой или фильмом. Ты, может быть, не помнишь весь сюжет, но помнишь ощущение.

Ты помнишь какую-то сцену, какую-то эмоцию. Например, фильм, в котором какой-то персонаж произвел на тебя сильное впечатление. Ты, может быть, не помнишь каждый диалог, но помнишь, что он заставил тебя почувствовать.

Произведение искусства должно вызывать эмоции.

— В ваших работах часто тяжелые темы. Должно ли искусство говорить о сложных вопросах?

— Я думаю, что произведение искусства должно уметь обращаться к человеку. Ситуация сейчас непростая.

Во время Атмоды была одна историческая волна. Как говорится — есть прилив и есть отлив. Теперь снова наступает сложное время.

Мы видим, что происходит в мире. Украине сейчас нужно помогать. Насколько каждый может. Ведь там люди, которым необходима поддержка.

Для меня она равнозначна такой работе, как «Черный квадрат» Казимира Малевича. «Черный квадрат» — как дыра, которая всасывает в себя все: окружающий мир, нервную систему человека, все восприятие. А «Черное солнце» делает нечто похожее, только в другом измерении. Это феноменальная работа.

— С какого момента вы работаете над этой выставкой?

— Около четырех месяцев. Но на самом деле все началось гораздо раньше. У меня есть такая привычка — я все время что-то обдумываю. Я уезжал, и ко мне снова приходили эти идеи. В моей жизни был и период алкоголизма. Я это не скрываю, это была часть моего опыта. В такое время у тебя абсолютное ощущение, что ты не можешь объяснить мир. Ты видишь его негативные стороны.

Я очень люблю думать. У меня есть такой хороший момент — идеи приходят очень быстро. Я могу в один миг родить десять идей. Потом я их все время чищу, чищу, чищу, пока не найду нужный предмет и нужную форму.

За свою жизнь я сделал несколько очень значимых вещей. Я затронул темы и места, которые, на мой взгляд, было важно поднять.

В Берлине я увидел одну инсталляцию. Она была в месте, где часть городской территории вплоть до 90-х годов оставалась незастроенной. Она все время была огорожена. Там какой-то художник, кажется, перевернул или использовал локомотив. Я пошел смотреть это место, но даже толком не знал, где оно находится. Я просто начал идти и искать. И как-то случайно вышел прямо к нему. Это был такой маленький пятачок посреди города. Вокруг был забор — такие старые строительные ограждения.

Я туда зашел. Все заросло березами. Я что-то искал. У меня было ощущение, что там что-то должно быть. Я искал не какие-то очевидные вещи — не мусор, не какие-то предметы. Я искал что-то другое.

И я нашел. Я нашел рубероид. Тот дом сгорел. Крыша обрушилась. Остался только старый кровельный рубероид. Я начал считать. Там было 23 слоя.

Двадцать три раза его клеили и перекладывали. Я подумал — с каким материалом человек может прожить шестьдесят лет? Это был материал времен до Первой мировой войны. И тогда я подумал — я захотел сделать из него работу о Второй мировой войне. Я начал создавать произведение, но потом понял, что не могу этого сделать.

Я спросил у немцев, и они сказали, что это трогать нельзя. Они не хотели трогать прошлое. Несмотря на то что это место там было.

На той же станции я сделал работу. Она была связана с темой войны и победы. Мне сказали, что так не надо. Но мне было важно это сделать. Я сделал работу из березовых листьев.

— Это было о человеке?

— Да, о человеке. О том времени. Там была чрезвычайно старая немецкая энциклопедия. Я поначалу не хотел об этом рассказывать. Я думал — пусть ученые сами мучаются и исследуют. Но это видно, ведь там все изъедено. Остальные книги я покрыл восковым мелком. Я использовал восковые мелки, которые расплавил.

Масло начало их разъедать, поэтому в конце все исчезло. Но березовые листья остались. Так я думал о Второй мировой войне.

Теперь есть еще одна инсталляция, которую я мог бы успеть сделать и вынести на свет. Она о Stūra māja.

Однажды там была выставка Томаса Йона. Я и сам участвовал в том процессе. Мы пробыли там около двух лет. Я видел, что помещения наверху гораздо интереснее тех, куда люди обычно ходят смотреть. Я не понимаю, зачем там сделали евроремонт.

Все красиво покрасили, но пропала подлинность. Те помещения, какими они были, были ужасными, но именно поэтому они были важны.

Теперь они выглядят как какой-то советский офис после ремонта. А подвалы были фантастические. Когда я ходил по тем этажам, я действительно все обошел. В каждое помещение заглядывал. Там были следы времен Латвии, разные предметы.

Я хотел вынести из того места около 300 килограммов материала. Я знал, что это не удастся сделать.

Всюду были эти вырезанные знаки и следы на дверях. Именно это нужно было выставить. Стена, построенная из тех сейфов. В тех сейфах были судьбы. Там люди оставили свою жизнь.

По сравнению с теми сейфами чек, который там нашли, — ничто. Те подвалы хранили человеческие судьбы.

Именно этот вопрос нужно было поднять. Мне жаль, что я не смог сделать эти две суперинсталляции. Может быть, эта выставка будет в каком-то смысле о Stūra māja. Если у меня будут силы и возможность, я это сделаю.

Выставка Олега Тиллберга Skaties sev acīs! в художественной галерее Berga Bazar't откроется уже 31 июля.