Расходы на содержание покрываем с трудом — директор Латвийского национального художественного музея

Lasīt latviski

Она возглавляет музей уже четыре месяца, сменив на этом посту Мару Лаце, а в целом работает в разных подразделениях музея 31 год. В передаче Kultūrdeva — разговор о несоразмерно низкой оплате труда музейных сотрудников, скудных средствах на выставки, об ответственности за пополнение коллекции художественными ценностями и о долгожданном открытии обновленного «Арсенала».

Генриетта Верхоустинска: Возвращаясь к вашим словам о Восточной Европе, которая все увереннее занимает свое место на европейской и мировой художественной сцене: не проходит ли постепенно мода на Восточную Европу, особенно актуальная на Западе в 1990-е годы? Как вы это видите?

Ивета Деркусова: У этого явления, на мой взгляд, две стороны. Когда пишутся общие истории европейского искусства, большие монографии, Восточная Европа фактически возвращается на общую карту. В этом и был контекст моих слов.

История искусства обычно заканчивалась на границах Германии, Италии и Франции. Это общепринятое представление и канон, который принято называть историей европейского искусства. Теперь же обобщающие исследования, будь то о каком-либо явлении или о целом периоде, объективно все чаще включают и восточноевропейский материал.

Другое дело — экзотизация восточноевропейского материала, своего рода мода. Конечно, возникает вопрос, как мы смотрели на это до аннексии Крыма и как смотрим сейчас, особенно во время войны России против Украины.

Интерес к Восточной Европе снова приобретает совершенно иной характер. Речь уже не просто о том, чтобы нарисовать историческую картину. Сегодня большой интерес вызывает и то, как этот регион вообще реагирует на происходящее. Как и в политике,

некоторое высокомерие по отношению к нам как к периферии, возможно, сменяется пониманием нашего прагматизма: мы видим эту картину очень ясно, у нас нет иллюзий и романтизированных представлений о том, что находится еще восточнее.

— Интересный поворот. И все же вы пришли к нам как новый директор Художественного музея. Перед записью передачи вы признались, что вас раздражает это определение, ведь в музее вы проработали несколько десятилетий. Что вы сделали в первые дни, когда стали директором с правом подписи и печати?

— Больше пятнадцати лет я была заместителем директора. Когда работаешь в руководящей команде Художественного музея, в команде Мары Лаце, вся административная работа каждый день у тебя перед глазами. Поэтому, конечно, четкой границы здесь нет. Одним из первых дел я собрала всех руководителей и обозначила несколько организационных и стратегических направлений, которые считаю приоритетными. Посетитель идет в музей «Рижская биржа», в Художественный музей, в Музей декоративного искусства и дизайна, и

наша административная структура ему абсолютно безразлична — и это нормально.

Но во внутреннем хозяйстве для меня важно, чтобы каждая площадка формировала собственную кураторскую программу и сохраняла свою идентичность. А над всем этим — общий зонтик, то есть то, как мы работаем вместе. Ведь институционально у нас один бюджет и одно управление, а в конце этой цепочки стоит волшебное слово «деньги».

— Портрет этого многоголового дракона в видеосюжете попыталась нарисовать моя коллега Сандра Киршберга. Из сюжета ясно, что у каждого музея свое руководство, свои выставочные планы и, можно сказать, своя аудитория. Как добиться, чтобы они не конкурировали между собой, скажем, за деньги или новые проекты?

— Конкуренция неизбежна, особенно когда речь идет о финансировании. Дело в том, что Художественный музей устроен не так, что отдельные музеи со своими бюджетами объединяются в один Латвийский национальный художественный музей. Наоборот, бюджет у нас общий.

Поэтому приоритеты мы расставляем, балансируя и выстраивая программу вместе с коллегами так, чтобы обеспечить ее по всем адресам.

В условиях совершенно катастрофической нехватки средств это самое трудное: найти баланс, понять, какие выставки мы можем сделать, и главное, как привлечь дополнительное финансирование. Основная программа музея, выставочная, государством не финансируется вообще.

— Боже мой!

— Есть известная дискуссия о том, должны ли учреждения, которые финансирует государство, вообще обращаться в Государственный фонд культурного капитала. Но смотрите: наши собственные доходы — это не прибыль музея. Они уже заложены в годовой бюджет в той сумме, которая нужна для покрытия расходов. Все видят, как растут цены на энергию, счета за отопление, электричество и так далее.

По сути, мы с немалым трудом покрываем расходы на содержание — это наши здания, коммунальные платежи и услуги сторонних подрядчиков, которые нам приходится покупать и которые невероятно подорожали.

Понятно, что музей не производит, не монтирует и не изготавливает своими силами абсолютно все, что вы видите на выставках. Часть работы выполняет технический персонал музея, но нам приходится оплачивать и разные услуги, а их стоимость только растет.

— Видимо, этим объясняется и то, что в последнее воскресенье месяца бесплатный вход действует только на постоянную экспозицию, а не на временные выставки?

— Во-первых, это традиция, но дело и в самой философии музея. Постоянная экспозиция, наши коллекции — это основная услуга, которую мы оказываем обществу, и ее мы стараемся сделать максимально доступной. Есть одно воскресенье в месяц, последнее, когда этой возможностью может воспользоваться каждый.

— Прежде чем стать директором, вы профессионально занимались именно фондами. Это тема, которая меня очень интересует, особенно с тех пор, как Министерство культуры объявило приоритетом включение коллекции музея современного искусства в общее собрание. Весной в интервью Велте Пурине вы очень точно сказали, что нет такого большого музея, который мог бы вместить все, что создали латвийские художники. Но как принимается это решение? Вы как главный человек в фондах наверняка это знаете. Нет ли большого риска отказаться от работы, значение которой современники, возможно, еще не осознали?

— В музее работает фондовая комиссия, решение принимается коллегиально. Бывали и отдельные программы закупок. Программу 2020 года можно назвать финансированием устойчивости во время ковида. Эти средства Художественный музей получил, чтобы и поддержать художников, и пополнить коллекции. Тогда мы собрали широкую открытую экспертную группу: пять человек от музея и пять представителей разных учреждений, латвийских кураторов. Так мы старались быть максимально объективными.

Мы проанализировали и имеющиеся коллекции, и актуальную художественную сцену, работали с портфолио художников. В итоге для музейной коллекции закупили более 300 работ 100 художников.

В обычной работе музей пополняет коллекцию (решение принимает фондовая комиссия), отслеживая, что происходит в современном искусстве. Кроме того, хотя и не так интенсивно, мы оцениваем возможности и предложения, связанные с классическими, более ранними периодами. Например, если появляется шанс приобрести работу, которая, как вы точно заметили, со временем оказалась важной для понимания творчества того или иного художника.

Но полностью исключить риск невозможно. Из финансовых соображений или в силу нынешних кураторских решений мы можем сейчас не включить в коллекцию какую-то работу. Или, наоборот, включить работу художника, чья карьера в долгосрочной перспективе так и не сложится. Это неизбежно.

К тому же сегодня мы совсем иначе смотрим на коллекции, накопленные в прежние годы.

Упомянутая в сюжете выставка в музее «Рижская биржа» как раз показывает, как на протяжении очень долгого исторического периода складывались приоритеты и направления, по которым пополнялась коллекция. На это влияли и кураторские, и политические решения, и внешние обстоятельства. И со временем это можно пересматривать.

Правда, здесь сразу нужно сказать, что по латвийскому законодательству коллекции государственных музеев находятся под защитой государства: существует Национальное музейное собрание. Это не собрание Национального художественного музея, а наше общее богатство, и оно охраняется государством.

Чтобы музей вообще мог исключить предметы из коллекции, нужны исключительно серьезные основания, и они определены законом. Поэтому на таких решениях лежит огромная ответственность, и мы это осознаем. Сегодня, особенно когда речь идет о современном искусстве, мы гораздо больше думаем о том, насколько устойчиво сохранение того или иного произведения. Готовых рецептов и ответов у меня нет, но есть вопросы, которые мы себе задаем. Бывают инсталляции, созданные специально для конкретного пространства, работы огромного размера, специфические...

— Как банан, приклеенный к стене, например.

— Ну, у банана свои дополнительные сложности. Иногда встречаются очень масштабные и значимые работы, и тогда возникает вопрос: сохранять информацию и документацию об этом художественном событии или всю его физическую субстанцию. Решения здесь могут быть очень разными.

По сути, Художественный музей все время пополнял свои коллекции, двигаясь в хронологическом порядке вперед. Так он выполняет обязанность, которая лежит на Национальном художественном музее: документировать развитие латвийского национального искусства и его нынешнее состояние.

— Об «Арсенале». Отдельного музея современного искусства в ближайшем будущем у нас, скорее всего, не появится, и по сути его функции возьмет на себя «Арсенал», когда откроется в 2028 году, верно?

— «Арсенал», конечно, по-своему будет выполнять миссию несуществующего Латвийского музея современного искусства. В структуре Латвийского национального художественного музея, да и в логике рижских выставочных залов, понятно, что именно там современного искусства будет больше всего. Но это не значит, что «Арсенал» — музей современного искусства в европейском понимании.

— Ивета, все ли ведущие сотрудники Латвийского национального художественного музея, которые руководят отделами или курируют выставки, — искусствоведы?

— Нет, не все. Образование у нас самое разное: культурный менеджмент, философия, коммуникационные науки...

— Что очень важно для музея!

— Да, очень. Когда соединяются разный опыт и разные взгляды... Знание классической истории искусства, конечно, вещь существенная. У нас есть определенные обязательства перед каноном, перед формированием представлений о хронологической логике, известных авторах и так далее. Но когда мы переходим к интерпретации коллекций, к выставкам современного искусства, которые исследуют злободневные вопросы, когда через произведение искусства хотим говорить с обществом, этот разный опыт и разные взгляды на вещи оказываются необычайно ценными.

— С 3 октября у нас новый Сейм. Мне кажется, я догадываюсь, с чем вы прежде всего хотели бы обратиться к новым политикам.

— Да, есть такое. Возможно, это даже не вопрос, а скорее мое ощущение. Мы очень много говорим о национальном государстве, о национальных ценностях. Мне хотелось бы, чтобы эти разговоры, в том числе об институциях памяти — библиотеках, музеях, архивах и так далее, — отражались и в отношении к ним. И в понимании того, каковы функции национальных учреждений культуры и как государство воплощает идею национального государства через адекватное финансирование.

— И адекватное финансирование, конечно, включает зарплаты музейных сотрудников?

— Зарплаты в первую очередь. Я только что вернулась из Эстонии. И по разным статистическим данным, и по разговорам с коллегами ясно: если сравнивать обязанности с обязанностями и примерно тот же уровень компетенции, коллеги из Художественного музея Эстонии получают вдвое больше.

И нельзя сказать, что это огромная, богатая экономика. Мы ведь не сравниваем себя, скажем, с Великобританией или Швейцарией. Мы сравниваем себя с балтийской страной, где жителей еще меньше, чем в Латвии. К тому же там существует понятие минимальной ставки, то есть суммы, меньше которой нельзя платить человеку с высшим профессиональным образованием.

У нас такого понятия нет, степень магистра или доктора у нас вообще не ценится.

— Что весьма прискорбно.

— Абсолютно. А ведь в Художественном музее действительно нет ни одного ведущего куратора без степени магистра, не говоря уже о том, что у нас довольно много докторов наук.

— Много лет вы курировали наследие Густава Клуциса и заботились о том, чтобы оно стало ближе нашему обществу. Означает ли новая должность, что исследовательская работа отходит на второй план?

— Да. У меня ощущение, что я поставила хорошую точку: коллекция полностью опубликована в двухтомном издании. Оно вышло на нескольких языках и доступно за рубежом. Будучи реалисткой, я не вижу в ближайшие годы возможности совмещать должность директора с кураторской работой или продолжать углубленные исследования. Может быть, когда-нибудь потом.

— А как быть с классиками? Скажем, деятельность Густава Клуциса в Советской России, в том числе в пропаганде, — не приобретает ли она сейчас, в нынешнем геополитическом контексте, иное прочтение, требующее переоценки?

— Мы всегда интерпретировали искусство Густава Клуциса с учетом всей проблематики пропагандистского искусства и ни на минуту не восхищались этой пропагандой. Это была историческая оценка материалов и, соответственно, обозначение проблематики, того, как мы вообще смотрим на Клуциса.

Но с чисто идеологической точки зрения сегодня мы еще отчетливее видим, насколько опасно использовать искусство в пропаганде. И если у нас нет критического мышления, эти риски только растут.

Пример Густава Клуциса — прекрасный сигнал тревоги. Не хочется употреблять слово «красный», потому что красный цвет в пропагандистском искусстве... Но это красный флаг, который ярко вывешен и выкручивает регулятор критического мышления все громче и громче, чтобы мы видели, что это значит.

— А теперь мне хотелось бы перейти к художнику, который представляет совсем иную идеологию и работал с другими базовыми ценностями. Сейчас он стал главным героем Музея декоративного искусства и дизайна, и в этом году мы отмечаем его столетие. Это Рудольф Хеймратс. О нем наша рубрика Kultūrdevas ABC. Рудольф Хеймратс — яркий пример того, как многовековую традицию можно переосмыслить, не потеряв ничего из ее обаяния. Мне кажется, это хороший пример и для музея: он должен не только хранить ценности, но и прочитывать их заново.

— Здесь мы приходим к современной работе с коллекциями. Они необычайно богаты, и мы можем самыми разными способами включать работы в выставки или говорить о каждом отдельном произведении. Все очень зависит от взгляда.

— Конвертируем ли Рудольф Хеймратс на международном уровне?

— Традиция текстильного искусства в Латвии, которая так сильна во многом именно благодаря Рудольфу Хеймратсу, на международном уровне и конвертируема, и узнаваема. Доказательство тому — Рижская международная триеннале текстильного и волоконного искусства, которая регулярно проходит в Риге. Как раз сейчас идет оценка присланных на конкурс работ для следующей триеннале, которая состоится летом 2027 года.

Интерес со стороны зарубежных авторов есть: мы получили более 300 заявок примерно из 40 стран. У жюри работы хоть отбавляй,

и это огромная радость. Во-первых, такой интерес позволяет держать очень высокую планку качества. А во-вторых, если бы имя Латвии не связывалось с прекрасной традицией и высоким профессионализмом в текстильном искусстве, художники со всего мира наверняка не стремились бы так попасть именно в Ригу.

— Что нам сейчас проще: отправить выдающуюся латвийскую работу, скажем, в Париж или Берлин или, наоборот, привезти в Ригу столь же выдающееся произведение?

— Работать нужно в обоих случаях. Надо понимать, что у каждого музея своя программа, свои приоритеты и свои финансовые возможности. Поэтому важны контакты, в том числе личное общение с профессионалами, налаживание связей. Ведь когда видишь, что делают другие, можешь и предлагать свои идеи, и воспринимать чужие... О деньгах, пожалуй, говорить не будем: понятно, что любая международная выставка гораздо затратнее, чем проект, созданный на месте.

— Если мы пригласим вас через год, о чем вам хотелось бы сказать: да, я это сделала?

— Через год, надеюсь, а так и запланировано, мы сможем войти в здание «Арсенала» без касок, и уже начнется работа над выставками к открытию. Но я не хотела бы приписывать это себе: музей — командная работа. Над этим трудятся коллеги, вся команда, а моя задача — решать административные вопросы, быть опорой и переводчиком между административной и профессиональной стороной, чтобы коллеги могли хорошо делать свое дело.