Потерянные фотографии. Россия уничтожает жизни, дома и семейную память украинцев

Lasīt latviski
Читати українською

В оскароносном фильме Йоакима Триера «Сентиментальная ценность» дом предстает живым существом: он смотрит на детей своими окнами, дрожит животом, когда они бегают, чувствует боль и любит быть полным, нежели пустым. Этот дом вместил в себя несколько поколений, а его трещины отражают жизненные шрамы людей, живущих в нем десятилетия. Построить дом и сродниться с ним и всеми его сентиментальными ценностями – редкая привилегия для тех, кто живет в Украине. Здесь нужно быть готовым в любой момент без сожаления оставить все позади, чтобы просто выжить.

Покинутые родные дома становятся призраками, которые приходят во снах и воспоминаниях. Старые выцветшие фотоальбомы, детские спортивные награды, ракушки с моря и фарфоровый сервиз с рыбками – все эти обычные мелочи приходится оставлять, когда нужно хватать папку с документами и бежать. Но именно из них складывается этот мерцающий, уникальный мир семейной жизни. Остается лишь попытаться сохранить их в своей памяти и передать собственным детям – в надежде, что и у них Россия однажды не отнимет их личный мир, который они когда-нибудь построят.

Мой дом – моя крепость

«Я плакала, обнимала дом, целовала его стены и говорила ему: “Моя зайка, спасибо, что ты выстояла, спасибо, что ты нас дождалась. Мы тебя вылечим, все будет хорошо”. Я еще месяц или полтора ходила по дому и так гладила его по стенам», – с такой нежностью рассказывает о возвращении в родной дом в Гостомеле ювелир Катерина Титова. Они с мужем построили этот дом и наполнили его детским смехом. Это уже второй раз, когда семья была вынуждена оставить свой дом – их первый общий дом был в Донецке. Но на этот раз им удалось вернуться после того, как украинские войска освободили Гостомель в апреле 2022 года.

Но многие другие украинцы уже не смогут прикоснуться к стенам своих домов – они частично или полностью разрушены либо остались на оккупированной территории.

Так произошло и с родным домом 36-летней Анастасии из Северодонецка Луганской области. Она называет свой дом «крепостью», которая во время активных боевых действий защитила ее саму и многих соседей. Однако часть дома, где находилась ее квартира, теперь разрушена. В комнате ее 15-летней дочери, уцелевшей во время обстрела, до этого поселились российские военные, которые оставили фекалии на детских вещах, а на стенах – свастику и нецензурные надписи.

«У меня остались только теплые воспоминания о том, каким он [дом] был тогда. А когда я вижу его сейчас разрушенным, когда там ничего нет, когда царит хаос, я не хочу туда погружаться, редко интересуюсь, что там происходит, потому что понимаю, что моего дома, по сути, уже нет».

Анастасия выросла в этой большой просторной квартире в трехэтажном доме на проспекте рядом с химическим заводом «Азот». Свою квартиру, в которой прожила всю жизнь, Анастасия так же сильно любила, как и родной Северодонецк с его широкими проспектами, который в последние годы перед оккупацией становился все более современным и комфортным.

Однажды Анастасия сделала фотографию на кухне. Рядом с зелеными жалюзи под окном стоял букет сирени, который только что принес ее отец. Его насыщенный аромат наполнял весь дом. Рядом – только что заваренный мамой чай и испеченный пирог.

«Мое глубокое воспоминание – именно это окно», – рассказывает Анастасия и говорит, что благодарна себе за то, что тогда сделала эту фотографию.

Еще одно воспоминание, которое напоминает ей о доме и возвращает в детство, – абрикосы, росшие рядом с домом, их цвет и запах. Анастасия вместе с другими детьми ела их еще зелеными. А в телефоне у нее осталась единственная фотография бабушкиного дома и огорода, где она всегда сажала много красного перца. За огородом сразу начинался сосновый лес, запах которого до сих пор живет в памяти Анастасии.

«Я помню этот запах сосен и этот огород. Вышла в огород, сорвала красный перец, ем – такой очень-очень сосновый запах. Больше нигде такого нет. Я до сих пор не могу уловить этот запах. Скучаю по нему».

Анастасия – психолог, работает в международной гуманитарной организации и снимает квартиру в Ивано-Франковске. Она воспитывает дочь и заботится о родителях, бабушке и коте. Говорит, что довольна своей нынешней жизнью, но родной дом в Северодонецке оставил после себя не только горечь утраты, но и страх остаться на улице, которого раньше у нее никогда не было.

«Если со мной что-то случится или в моей жизни что-то изменится и я не смогу снимать жилье, то просто окажусь на улице – такая незащищенность, нет возможности обеспечить эту базовую потребность».

Искалеченные фотографии

Незадолго до полномасштабного вторжения России, в 2021 году, друзья Анастасии, не сговариваясь, подарили ей на день рождения две одинаковые картины, сделанные по фотографии ее с дочерью. Семья оставила их, уезжая из Северодонецка.

Однажды ее родственник, который остался под оккупацией, зашел в ее квартиру, чтобы забрать уцелевшие вещи. Он увидел, что сохранилась только одна из этих фотографий, а другая была порвана и порезана. Не только в военных действиях и оккупации, но и в том, как российские солдаты обращались с жильем украинских гражданских, вынужденных его оставить, Анастасия видит направленные на нее ненависть и агрессию.

«Ты зашел в чужую квартиру, увидел мать с ребенком на фотографии и просто разрезал ее. Это ярость и агрессия, направленная на людей, на уничтожение даже фотографий».

Позади она оставила множество воспоминаний. Теперь у нее нет ни одной своей детской фотографии, фотографии бабушки, которая умерла, и других близких.

«Свою физическую жизнь мы не потеряли, но духовная жизнь осталась там, потому что это был мой дом. Я прожила там много лет, родила там ребенка, 11 лет там росла моя дочь, и мои родители всю жизнь прожили там».

С начала полномасштабного вторжения в 2022 году The Reckoning Project – международная команда журналистов и юристов, которая документирует, предает огласке и способствует формированию доказательной базы о военных преступлениях и преступлениях против человечности, – собрала более 800 свидетельств.

Многие свидетели рассказывали исследователям о том, как пытались сохранить хотя бы какие-то свои воспоминания, уезжая из оккупации: например, оцифровывали и загружали старые фотографии в облачные хранилища. Но сделать это успели или смогли не все.

Среди последних – близкие Сергея из Запорожской области. Женщина выехала из оккупации только в августе 2025 года после того, как российские военные ударили ее прикладом автомата, она потеряла сознание и затем три недели провела в больнице. Перед отъездом женщина сожгла семейные фотографии.

«Вывезти их было невозможно. Мама сожгла ценные для нее вещи, память. Мы маме всегда говорили: “Чтобы не разбросали, не смотрели, нигде ничего”», – вспоминал Сергей.

Мама Сергея смогла вывезти с собой только две свадебные фотографии.

Вырванные корни

Режиссер Станислава Доронченко переехала из Мариуполя в Киев еще в 2014 году. Позади остался огромный и уникальный семейный архив: ее дедушка и бабушка были актерами Мариупольского театра, и среди фотографий были их снимки в молодости, в разных ролях и спектаклях. Тогда Станиславе казалось, что ничего плохого с ними произойти не может и что они всегда смогут их забрать.

Сегодня трагедия оккупированного Мариуполя накладывается на другую трагедию их семьи – политические репрессии советской эпохи.

Еще до полномасштабного вторжения Станислава пыталась выяснить, кем была мать ее деда-актера: он сам рассказывал, что она была полькой из Варшавы, но в польских архивах Станислава не могла найти о ней никаких упоминаний. Она лишь знала, что ее прабабушка была женой репрессированного по политической статье, и поэтому предполагала, что та могла скрывать свое происхождение.

«Как жена человека, репрессированного по политической статье, она, конечно, была осторожна и не обсуждала с сыном, откуда она, кто она, и о своем отце тоже много не рассказывала».

То, что могло бы дать зацепки, – документы и письма – осталось в Мариуполе.

«Из-за русских я всю жизнь собираю информацию по кусочкам и не могу сложить ее в полную картину, потому что они все разрушают, все документальные следы стираются.

Поэтому обидно не только за фотографии, но и за документы. У меня была возможность раскопать эту историю, но сейчас ее больше нет», – говорит Станислава.

Семейные фотографии остались только в памяти

34-летняя Женя Арсенуалт родом из Львовской области, но ее родители родом из Мариуполя, и именно там осталось много эмоционально ценных для нее вещей. Это и личные дневники, и семейные фотографии – вещи, которые напоминали Жене о бабушке и других близких.

В 2015 году женщина эмигрировала в США. Ее родным удалось выехать из Мариуполя после начала боевых действий, но их квартира была разрушена в результате обстрела, а даже то, что сохранилось, они оставили, уезжая.

Женя купила сервиз с рыбками, который еще с советских времен был почти в каждом украинском доме, на Etsy. Именно такой сервиз остался в буфете ее бабушки в оккупированном Мариуполе.

«Мне казалось, что если я его куплю, то мне хотя бы немного станет легче, как будто хоть что-то осталось».

У Марины, имя которой скрыто из соображений безопасности, в оккупированной Новой Каховке остались фотоархивы, видео и ценные для семьи вещи. Она рассказывает, что ее соседа, который хотел зайти в квартиру проверить ее вещи, российские военные не пустили во двор. Что сейчас происходит с ее квартирой и личными вещами, Марина даже не может узнать.

«Очень обидно, что там остались фотографии из детства моего покойного отца. Иногда больно видеть эти активности: “А покажите себя в детстве”, “А кто в каком костюме был на праздниках?” – потому что все наши семейные фотографии у меня теперь только в памяти», – рассказала Марина.

Сохранить и восстановить

Даже несмотря на постоянную ракетную угрозу и активные боевые действия, украинцы находят способы отыскать, сохранить и восстановить утраченное из-за оккупации.

Художница из Бахмута Маша Вишедски потеряла семейные фотоархивы, однако благодаря своему творческому проекту часть из них сохранилась в виде созданных ею иллюстраций.

В семье Вишедски было много фотолюбителей, у прабабушки дома была фотолаборатория. Ее мама и бабушка были учителями. На фотографиях они запечатлевали семейные моменты, будни учителей, архитектурные памятники во время туристических поездок, природу. У них также было много снимков кочевых северных народов и оленей – бабушка Маши в начале своей карьеры несколько лет преподавала на севере в интернате для детей кочевых народов.

В архиве другой бабушки были фотографии со строек и путешествий с детьми, а также снимки студенческих лет. Были и отдельные альбомы по темам – детство отца Маши, детство его старшего брата, памятный фотоальбом, который сделали ее коллеги, когда провожали ее на пенсию, служба отца и дяди Маши в армии.

«Сейчас все эти альбомы потеряны, но я хорошо помню многие страницы», – рассказывает Маша.

Еще в 2020 году она начала делать иллюстрации на основе собственных семейных фотографий, фотоархива своего мужа и частных альбомов жителей Авдеевки, Старобельска и Мариуполя. Эта идея пришла ей в голову, когда мама попросила отсканировать семейные фотографии, и Мария увидела в этом художественный потенциал. Она призвала жителей этих городов делиться с ней альбомами и историями, а затем выбирала самые интересные и создавала на их основе цифровые рисунки. Сегодня большинство фотографий, по которым были созданы эти рисунки, утрачены, но память сохранилась в ее иллюстрациях.

Детские воспоминания не купить в магазине

Военный Ариф Багиров из Северодонецка не успел вывезти свои семейные фотографии, но помогал эвакуировать архивы и музейные коллекции.

«Любой альбом для каждого человека ценен. Там также были старинные довоенные фотографии родителей: бабушек, дедушек, прабабушек. Всего этого нет. Теперь нечего передать дочери, ничего семейного, никаких реликвий, вообще ничего», – говорит Ариф.

В начале полномасштабного вторжения, отправив родных из оккупации, Ариф оставался в городе и под обстрелами помогал вывозить архивы из музеев, археологические коллекции из Восточноукраинского университета, а художникам – их мастерские.

«В первую очередь я заботился о других. А о своем не успел, потому что уезжал уже в конце мая, когда уехать было нечем. Я ехал на велосипеде из Северодонецка в Бахмут. Поэтому вывез с собой только рюкзак с предметами первой необходимости».

Некоторые альбомы Ариф успел спрятать в подвале, поэтому, хотя дом сгорел, он надеется, что эти альбомы уцелели. Все остальное, что было в квартире, – спортивные награды, грамоты, бейджи с фестивалей и конференций и многое другое – потеряно.

«Это потеря. Подумаешь, я купил себе все новое, а вот такие вещи, которые с детства, уже не купишь. Я ведь уже не выступлю на соревнованиях по боксу.

Все, что у меня было, вся моя история, история семьи, наши альбомы с прабабушками, прадедушками – этого уже не восстановить. Я очень жалею, что когда-то их не отсканировал».

Создают банк воспоминаний

Именно этим занимается историк из Гуляйполя Сергей Звилинский. Вместе с командой инициативы «Гуляйпільські старожитності» он ездит в экспедиции по прифронтовым территориям и помогает оцифровывать фотографии и другие семейные документы, которые могут быть ценными для сохранения семейной памяти и украинской идентичности.

Эту инициативу он создал еще до начала полномасштабного вторжения, чтобы записывать устные истории, фиксировать, документировать и сохранять семейные архивы.

Сразу после вторжения России он вместе с коллегами начал эвакуировать собрания, коллекции и материалы из прифронтовых общин. Ведь в то время российские военные начали наносить удары по школам и учреждениям культуры, где, как правило, хранятся исторические и этнографические коллекции. Также стали вывозить семейные архивы, которые люди оставляли после эвакуации. Сергей с коллегами вывозил, оцифровывал и возвращал владельцам фотоархивы.

«У всех них, а это десятки людей, одна и та же история – у всех все осталось в Гуляйполе и все потеряно. Ни одной фотографии, ни одного документа, ни фотографии родителей, деда, бабушки. И это очень больно. Самое страшное там, где мы не успели приехать и забрать: договаривались, потом началось наступление или просто не успели приехать, и мы понимаем, что все это осталось там и, скорее всего, тоже потеряно».

Сергей рассказывает, что, уезжая, люди, как правило, не думают о личных фотографиях и архивах – главное спастись. Но потом, обжившись на новом месте, они об этом жалеют.

Он передает оцифрованные фотографии владельцам, а некоторые снимки люди сами передают на хранение «Гуляйпільським старожитностям». Так это стало своеобразным банком или обменным фондом накопленных и оцифрованных семейных архивов.

Сергей говорит, что война и оккупация усилили интерес украинцев к собственной семейной истории.

«Зачем знать историю, локальную историю и историю своей семьи? Это отсылает нас к осознанию себя как части культурных практик, локальной культуры и исторических локальных практик.

Все это вместе формирует сообщество, горизонтальные связи и привязанность к территории, здоровое общество, которое знает, откуда оно взялось и кто оно такое, а не навязанные идеологические стереотипы».