Наш жанр — молчаливый. Разговор с фотографом Янисом Дейнатсом

Lasīt latviski

Фотопленки разрушаются и шутят по-своему, а цифровые носители еще более хрупки. К тому же сам пойманный миг на деле кажется пришедшим из другого мира. Как на картинах Романа Коровина: вот он есть — и вот его уже нет.

Юстине Вернере: Как выглядит обычный рабочий день фотографа?

Янис Дейнатс: По-разному.

— Например, сегодня?

— Сегодня нужно обработать файлы, проявить пленку. Я работал все выходные, было очень много дел. Два дня провел в Новом Рижском театре — смотрел и снимал спектакль Vējdzirnavas («Ветряная мельница»). Теперь все это нужно пересмотреть.

— В чем особенность съемки театральных постановок?

— Зависит от того, как подойти к делу. Можно свободно и безответственно, но я себе этого позволить не могу, поэтому снимки требуют у меня больше времени.

— А что вы ищете, когда снимаете спектакли?

— Я не облекаю это в слова.

Наш жанр — молчаливый. Вам, журналистам, нужно все высказать словами, а для меня важно, чтобы снимок говорил без слов, сам за себя.

В этом и разница. Мои слова — это мои снимки.

— То есть, когда удачный кадр случился, вы просто это знаете?

— Если это заказная работа, нужно соблюдать определенные требования. Правда, мне их никогда не формулируют, но пока никто не жаловался. Говорят, слово «интеллигенты» родилось в Риме. Первые и вторые ряды войска шли по приказу, а последние назывались «интеллигентами» — им не нужно было говорить, что делать. Так работаю и я.

Однажды, правда, на репетиции был перерыв, и я спросил у режиссера: «Можно так, как я хочу? Корректно по отношению к режиссерскому замыслу». Она согласилась, и все получилось хорошо.

— Может быть, единственное требование театра в том, что им нужны фотографии Яниса Дейнатса, и они сами не знают почему? Что отличает человека, который просто снимает, от фотографа, и почему хочется заказать съемку именно у конкретного автора?

— Об этом можно было бы написать целую статью: что это за моменты? Я не описываю свои снимки, поэтому не могу сформулировать, чем именно они привлекают заказчиков. К тому же мы говорим о двух видах фотографий. Одни я делаю в свободное от работы время — тогда заказчик я сам. Во втором случае заказчиком выступает клиент.

Исполнитель один и тот же, но каждое техническое задание диктует свои действия, в том числе и снаряжение.

Нужны другой аппарат, объективы, осветительные системы.

— Театр определяет, на какой аппарат снимать? Вы могли бы снимать и на пленку?

— Спектакли нужно отснять быстро. Просьбы снять что-то на пленку часто упираются в нехватку времени. При цифровой съемке результат можно проконтролировать сразу.

— Кажется, ощущения от цифрового и аналогового снимка существенно различаются…

— Способен ли зритель уловить эту разницу, зависит от его опыта. 99 процентов не способны, они об этом даже не задумываются. Каждый человек думает о своем. Фотография — лишь дополнительный материал.

— Я, правда, заметила, что если людям показывать аналоговые снимки, все они кажутся им красивыми.

— Началась своего рода «микроностальгия»: с начала цифровой эры прошло уже больше 20 лет. Не хочу сказать, что люди тоскуют по Советскому Союзу, но им приятно вспоминать время, когда они были моложе.

Когда берешь в руки пленочный аппарат, хочется спросить: «Что с ним делать? Зачем вообще снимать?» И все же я и сам порой кое-что мастерю с фотопленкой.

Хочу показать последнее «достижение». Когда снимали передачу, этого еще не случилось, но в книгу я это включу. На блошином рынке я купил три старые фотопленки — думал пошутить с ними, поиграть со старой эмульсией. Срок годности этих пленок истек в 1980 году, значит, ими снимали в 1970-е. Сделал пробные кадры — с пленкой все в порядке. Тогда решил снять на нее одну модель. В Латвии есть замечательный знаток фотографии Марцис Бендикс. Я спросил у него, как лучше обработать такую пленку. Он ответил: «Если пленку распаковали и в нее попал кислород, ничего не выйдет». Вуаль была, но не критичная.

— Что такое вуаль?

— Видишь? Пленка должна быть прозрачной, а здесь она какая-то серая. Свет не проходит, но изображение получить можно. Я подумал, что это просто старая пленка. Снял девушку, проявил — и оказалось, что до меня на нее уже кто-то снимал! Нарочно такого не сделаешь.

— Великолепно. А заказчики остались довольны?

— Художница по костюмам сказала: о'кей, можем и пошутить. Я снимал и на цифру, все вышло чудесно.

Другой случай — в начале 1990-х, когда я снимал Эльзу Радзиню. В те времена при промывке пленки вдруг могла пойти горячая вода. Эмульсия частично стекла. Нормальный профессиональный фотограф чертыхнулся бы и выбросил пленку. А я ее высушил, завернул в бумажку и написал: «Эльза Радзиня, брак».

Бракованные снимки со временем становятся в каком-то смысле более актуальными, и позже мне захотелось эту катушку найти.

После ковида я переехал сюда и искал, куда ее положил. Нашел на самой верхней полке, когда уже все перерыл. Отсканировал один снимок. Одно дело — то, что стекло, и совсем другое — то, что произошло с пленкой за годы.

Как сказал мне Бендикс, пленка, которая уже отлежалась, — это желатин, который успел затвердеть.

Современные фотопленки физико-химически иначе крепятся к основе, поэтому такой процесс невозможен. Я пробовал лить на них горячую воду, месяцами держать в ней — ничего не происходит. Пленка, конечно, портится, но такого эффекта нет. Потом я понял, что это была пленка «Свема». Знаешь, где находилось производство «Свемы»? В Украине, под Сумами. Потом я почитал в Википедии побольше об Эльзе Радзине. Там написано: «Родилась в 1917 году в Харькове». У меня челюсть отвисла. Тогда мы бежали к ним, теперь им приходится бежать к нам.

— Насколько важно, какие отношения складываются с людьми, которых вы снимаете?

— Бывает по-разному. Есть разница, участвует ли человек в моем портретном проекте или в документальном, где любые отношения сразу превращают съемку в инсценировку.

В какой мере я инсценирую как портретист, в такой же мере это нежелательно для меня как документалиста.

У меня нет рецепта, который я мог бы выписать молодому фотографу. Даже в том, как выбрать фотоаппарат: нет такого аппарата, который годился бы для всего. Если нужно для всего — снимай на телефон. Фотограф должен выяснить, чего он на самом деле хочет.

— Я больше задумалась об этом после эпизода Garainis с Интой Рукой, где хорошо было показано, что человек на снимке смотрит на зрителя так, как на самом деле смотрел на фотографа. В случае Инты это была сердечность, но бывают фотографии, глядя на которые кажется, что кадр у человека все-таки взяли силой.

— Когда я снимаю профессионально, у меня есть профессиональная задача, которую для меня важно выполнить. Какими средствами, какими провокациями — опять же, рецепта нет. Бывает, снимаю для предприятия, а фотографироваться хотят не все. Но есть публичные профессии, представителям которых важно выглядеть не только хорошо, но и интересно.

— Как вы думаете, почему люди не любят фотографироваться?

— Это нормально! Люди миллионы лет не фотографировались. С чего вдруг им фотографироваться? Профессия фотографа интересная, но у нее есть и изнанка. Начало всегда интересное — как в любой работе. То же и у журналистов: ты ведь тоже встречаешься с интересными людьми, но когда нужно расшифровать запись, привести все в порядок — вот это и есть настоящая работа. Есть фотолюбители, которые делают только то, что хотят. Это здорово! Но есть и множество снимков, которые никто не станет смотреть, — они как фоновый шум.

Однажды я был в жюри конкурса, где мне выдали уже готовую подборку. Я им сказал: «Дайте мне те, которые вы не отобрали». Победитель оказался именно там.

— Как вы решили, что вторым героем передачи станет Роман Коровин?

— Он первым пришел мне в голову за считаные секунды. Других мыслей у меня даже не было. У нас был локальный проект: он выставлялся здесь, а я — у него. Роме нужна была белая стена, поэтому он снял занавески, а потом сам повесил их обратно. У меня есть снимки, где он уже болен, мучается, но занавески вешает сам. Я каждый день прихожу сюда, и здесь — Рома.