За годы полномасштабной войны общая численность лошадей в Украине сократилась как минимум на 20%. В зонах активных боевых действий и оккупации погибло около половины животных. Во время войны эвакуация и содержание этих прекрасных существ становятся очень сложной задачей. О спасении лошадей и взаимопомощи людей и животных в эти тяжелые времена LSM.lv поговорил с соучредительницей социального ранчо Horse Paradise Галиной Нагорной.
В Украине до полномасштабного вторжения, согласно реестрам, популяция лошадей насчитывала около 200 тысяч голов. Абсолютное большинство находилось в крестьянских хозяйствах. Около 15% — в спортивном и профессиональном секторе: конноспортивные клубы, частные конюшни и 22 государственных конных завода. И, конечно, лошади использовались в прокате, детских секциях, экопарках и реабилитационных центрах.
За годы полномасштабной войны общая численность лошадей в стране сократилась как минимум на 20% из-за гибели или вынужденного отъезда владельцев лошадей, разрушения конюшен, отсутствия кормов и трудностей эвакуации. В зонах активных боевых действий и оккупации погибло около половины находившихся там животных.
Недалеко от села Боденьки Вышгородского района Киевской области расположено социальное ранчо Horse Paradise, где проживает и проходит реабилитацию огромный табун — 60 лошадей, эвакуированных волонтерами из зон боевых действий. Журналист, автор LSM.lv Алексей Заричанский взял интервью у соучредительницы ранчо Галины Нагорной — о спасении лошадей и партнерстве человека и лошади, о том, как они помогают друг другу в эти тяжелые времена.
Галина, как возникла идея совместить работу с животными с психоэмоциональным восстановлением людей?
Идея родилась из самого спасения лошадей, их восстановления. Мы с Ксенией Березной создали пространство, где лошадь после спасения может не просто выжить, а обрести нормальную жизнь. Мы работаем с лошадьми, которых эвакуировали из зон боевых действий, оккупированных территорий, мест, где они пережили войну. У части из них есть серьезные физические травмы, у части — сложное поведенческое или эмоциональное состояние. И очень многие из наших лошадей вообще не могут вернуться к спортивной или рабочей жизни.
Поэтому для нас было важно изменить саму логику отношения к лошади. Лошадь не должна быть инструментом, который человек использует для своих нужд. Это живое существо со своим характером, ограничениями, страхами, опытом и потребностями. Мы называем этот подход animal inclusion, то есть вовлечение животного в процесс на условиях, учитывающих его благополучие. Это означает индивидуальный подход к питанию, содержанию, ветеринарной помощи, поведению, работе персонала. И это значительно сложнее, чем просто содержать лошадь в конюшне.
А потом началось очень интересное. Во время войны к нам много раз приезжали военные и ветераны, чтобы помочь с физической работой: привезти сено, разгрузить, что-то починить.
Мы видели, как человек, который сам пережил очень сложный опыт, рядом с лошадью вдруг успокаивается, переключается, начинает лучше чувствовать себя и пространство вокруг.
Они чувствовали свою вовлеченность, своё влияние на ситуацию.
И мы начали замечать очень много параллелей. Лошадь — очень чувствительное и тревожное животное, резко реагирует на определённые ситуации. Человек после войны может испытывать очень похожие реакции. Но и человек, и лошадь могут постепенно учиться снова распознавать безопасную среду. Так у нас начало формироваться второе направление — психоэмоциональное восстановление людей через взаимодействие с лошадьми.
Мы с Ксенией отдельно учились в этом направлении, знакомились с международным опытом, работали с профессиональным сообществом. Кстати, мы являемся частью профессионального сообщества в Украине — «Союза специалистов по иппотерапии, ипповенции и адаптивному конному спорту».
В массовом сознании иппотерапия — это приятная прогулка верхом по лесу. Что на самом деле происходит во время работы с лошадьми?
Важно различать понятия. Иппотерапия — это профессиональное направление, где движение лошади используется для работы с физическими, сенсорными, нейромоторными и когнитивными функциями человека. А работа с травматическим опытом, эмоциональной регуляцией, доверием и взаимодействием ближе к направлениям equine-assisted или equine-facilitated psychotherapy. Поэтому человек может вообще не садиться на лошадь.
Человек просто находится рядом с лошадьми, наблюдает за ними, начинает замечать собственное дыхание, напряжение тела, скорость движений, свою реакцию на пространство.
Это не магия. Это очень конкретная работа со своим состоянием. Лошадь постоянно реагирует на то, что происходит с человеком. На её движения, голос, напряжение, резкость, непоследовательность, давление. И он даёт очень честную невербальную обратную связь. Человек может говорить: «Я абсолютно спокоен». Но лошадь может отойти, если он на самом деле напряжен. И тогда человек начинает видеть то, чего сам в себе не замечал.
Есть упражнения, в которых человеку нужно установить контакт с лошадью, не прибегая к силе. Например, элементы работы, которые часто называют join-up. Для нас ценность здесь не в самом названии упражнения, а в том, что человек должен научиться посылать лошади понятный сигнал: «Рядом со мной безопасно». И это очень непростая задача. Потому что сначала нужно самому почувствовать, что ты в безопасности.
В то же время мы никогда не говорим, что лошадь вылечит ПТСР или заменит психолога или психотерапевта. Это было бы непрофессионально. И здесь есть ещё одна важная вещь:
лошадь — это не механизм. Она может сегодня не захотеть взаимодействовать. Она может отойти. Она может быть уставшей, напуганной или просто находиться в другом настроении. И человек должен это принять. Точка.
Бывали ли случаи, когда лошадь отказывалась от контакта с человеком? И можно ли назвать то, что происходит между ними, чудом?
Я бы не стала использовать слово «чудо». Потому что в работе с лошадьми очень легко романтизировать то, что на самом деле имеет вполне конкретные причины. Лошадь может отказаться от контакта. И это не означает, что она «плохая» или что человек что-то сделал не так. Это её способ сказать: сейчас мне некомфортно, я не хочу, мне нужно больше дистанции. И именно здесь начинается очень важная работа. Человек должен научиться принимать отказ другого, не пытаясь его сломить или заставить.
Для человека с травматическим опытом это может быть очень сильным переживанием. Потому что в жизни мы часто привыкаем контролировать ситуацию, добиваться результата, не останавливаться. А лошадь может просто сказать «нет». И ты должен это «нет» услышать. Мне не нравится ещё одна очень популярная романтическая идея, что лошадь якобы «забирает боль человека». Нет.
Лошадь не забирает чью-то боль. Она живёт своей жизнью, реагирует на человека, даёт ему обратную связь. А человек благодаря этому взаимодействию может что-то увидеть в себе.
Мы не можем говорить о восстановлении человека, если ради этого заставляем животное делать то, чего оно не хочет. Поэтому весь наш подход начинается с благополучия лошади. У нас есть лошади, которые никогда не будут участвовать в программах. И это нормально. У них всё равно есть право на жизнь.
Именно поэтому наша работа — это не только программы для людей.
Как началось ваше международное сотрудничество с Великобританией и Чарльзом Гиллоу (Charles Gillow) и какую роль в этом сыграл доктор Джон Челсом (Dr John Chelsom)?
С Чарльзом Гиллоу мы познакомились через профессиональное сообщество «Союза специалистов по иппотерапии, ипповенции и адаптивному конному спорту». Это было в 2024 году. Чарльз в то время искал украинских партнеров для сотрудничества, и постепенно мы познакомились поближе. Он приезжал к нам, видел наших лошадей, нашу работу, то, как мы развиваем направление психоэмоционального восстановления. Для нас было очень важно, что он не просто увидел лошадей, которых мы спасаем, а увидел систему, которая вокруг этого формируется.
Чарльз предложил украинским специалистам поехать в Великобританию для обмена опытом. Благодаря ему мы получили возможность познакомиться с британскими центрами, специалистами, методиками, посмотреть, как там построена работа.
Это для нас гораздо больше, чем просто финансовая помощь. Это доступ к профессиональной среде.
Что касается доктора Джона Челсома, то его приезд в Украину также был предложен Чарльзом. Джон приезжал к нам, знакомился с нашей программой, работал в ветеринарной сфере. У нас был случай с лошадью, которую мы лечили совместно с международными ветеринарными специалистами. К сожалению, несмотря на все усилия большой команды, лошадь погибла. Для нас это тоже важная часть профессиональной реальности: мы не можем спасти каждую.
Недавно вы проводили трехдневную программу для семей погибших защитников. Что вы увидели за эти три дня?
Мы работали с десятью семьями погибших защитников, в программе участвовали мамы и 15 детей. И я сразу скажу: три дня не могут «вылечить» человека от травмы или утраты. Мы вообще не ставим перед собой такой задачи.
Наша задача — стать частью процесса восстановления человека, создать пространство, в котором человек хотя бы на некоторое время может почувствовать себя в безопасности.
У нас был первый день с очень простым символическим лозунгом: «Я в безопасности». Мы работали преимущественно на земле, с лошадьми, со стадом, со своим телом и вниманием. Люди наблюдали за лошадьми, взаимодействовали с ними, работали с границами, выполняли упражнения на невербальную коммуникацию. И была очень простая, но для нас показательная реакция участников: они не хотели уезжать. Им хотелось остаться подольше. У нас даже во время программы были воздушные тревоги. И это особенно важно для украинцев: мы живём в стране, где слово «безопасность» давно имеет очень конкретное значение.
А спустя три дня участники говорили нам, что именно на ранчо впервые за долгое время почувствовали себя в безопасности. Для меня это очень значимый результат. Не потому, что мы сделали что-то экстраординарное за три дня. А потому, что мы создали среду, где человек мог хотя бы ненадолго перестать находиться в режиме постоянной готовности.
И мы хотим продолжать эту работу на системной основе.
В Латвии развита культура иппотерапии и заботы о лошадях. Насколько опыт ранчо в области психологической реабилитации может быть применен к украинцам в Латвии — ветеранам, проходящим лечение, или беженцам с ПТСР?
Я думаю, что этот опыт может быть применен к любому человеку, независимо от того, в какой стране он находится. Потому что главный инструмент и партнер в этом процессе — лошадь. А для лошади не имеет значения, где именно она живёт или на каком языке говорит человек рядом с ней. В то же время физическая безопасность ещё не означает автоматически внутреннюю эмоциональную безопасность. Человек может находиться вдали от войны, в безопасной среде, но продолжать жить с тем, что пережил.
Поэтому общение с лошадьми может быть полезным и для украинцев в Латвии — для ветеранов, людей, переживших утрату, вынужденное переселение, травматический опыт.
И мне кажется, именно это может быть ценным для украинцев в Латвии. Это еще может стать возможностью найти маленький кусочек Украины — через лошадей, людей и среду, которая помогает снова почувствовать себя собой.
Латвия с первых дней войны проявила солидарность с Украиной. Латвийские приюты приняли тысячи украинских собак и кошек, а Министерство ветеринарии официально создавало базу конюшен, готовых предоставить приют украинским лошадям. Чувствуете ли вы себя частью этого единого европейского фронта спасения жизней?
Да, социальное ранчо Horse Paradise очень сильно ощущает поддержку европейского сообщества.
В Украине ещё не сформировалась культура, в которой спасение животного воспринимается как часть общей культуры спасения жизни. Иногда ты попадаешь в ситуацию, когда одновременно видишь перед собой людей, которым нужна помощь, семьи, детей, военных — и рядом животных, которых тоже нужно спасать. И тогда на тебя могут смотреть как на человека, который неправильно расставляет приоритеты.
Но для нас вопрос ценности жизни не зависит от её формы. И это очень хорошо видно на примере наших военных. Люди на передовой, рискуя собственной жизнью, спасают животных. Они не оставляют живое существо под обстрелами, если могут его спасти. И когда ты видишь это из тыла, ты понимаешь: мы не можем опускать планку этой ценности жизни. Мне кажется, именно в этом нас очень хорошо понимают наши европейские друзья.
Иногда внутри Украины мы чувствуем меньшее понимание, чем среди людей из других стран, которые узнали о нашей работе.
У нас пока нет партнеров именно из Латвии — думаю, просто потому что о нас там ещё мало знают. Но в странах, где о Horse Paradise уже знают, мы чувствуем очень сильную поддержку. Это Великобритания, Франция, Германия, а также наши друзья из Соединённых Штатов.
И эта поддержка принимает самые разные формы. Это не только прямое финансирование. Европейские партнеры помогают нам собирать средства на сено, передают снаряжение, корма, витамины, лекарства. Друзья из Германии помогали нам обустраивать территорию и становиться более энергонезависимыми — в частности, передавали солнечные панели. Британские партнеры не только заботятся о благополучии лошадей — помогают с кормами, уходом, лечением, необходимым оборудованием. Они также помогают нам находить партнеров для программ реабилитации людей.
Не менее важны контакты и обмен опытом. Для Украины многие из этих методик являются новыми, тогда как в мире они уже давно развиваются. И я бы не сказала, что мы отстаем. Мы просто сейчас создаем собственную украинскую модель. Возможно, ближе всего к нам в этом смысле опыт Израиля. Но у них гораздо более долгая история работы с такими травмами.
Поэтому для меня то, что делают наши европейские и американские друзья и партнеры, — это гораздо больше, чем просто материальная помощь. Иногда самое важное — это просто ощущение, что ты не один. И это ощущение даёт нам очень много сил, чтобы продолжать.
Война продолжается, и поток раненых животных и людей, нуждающихся в помощи, к сожалению, не уменьшается. Хватит ли ранчо физического пространства и ресурсов для расширения?
Хороший вопрос. На самом деле это вопрос нашей боли. Но мы оптимисты. Ранчо очень интенсивно развивается, и в какой-то момент мы увидели, что запросов о помощи становится значительно больше, чем наших возможностей их принять. Сейчас мы особенно ощущаем необходимость расширять команду и привлекать больше специалистов. Я сейчас даже оставила основную работу, потому что по нагрузке уже просто не успевала совмещать её с развитием ранчо. У Ксении такая же ситуация.
Что касается спасения животных, то здесь мы вынуждены очень четко оценивать свои возможности. Только на этой неделе нам пришлось отказать пяти лошадям, которых просили принять. Наши ресурсы рассчитаны на то количество животных, которое у нас есть сейчас — около 60 лошадей.
К тому же
последние недели войны очень сильно повлияли на нашу логистику.
Наши 60 животных потребляют около 30 тонн сена в месяц. Это означает, что нам нужно регулярно заказывать большие грузовики — примерно по 11–14 тонн. Обычно перевозчик может оптимизировать свою логистику: доставить нам сено, а на обратном пути взять другой груз. Но из-за ударов по логистическим центрам и складам под Киевом эта система стала работать значительно хуже. Стало гораздо сложнее найти транспорт, готовый везти к нам сено.
Кроме того, выросла стоимость топлива, а вместе с ней и стоимость доставки. Есть еще один ресурс, о котором мы сейчас много думаем, — это люди. Если ты ежедневно, в любую погоду и в любое время года, ухаживаешь за 60 животными, очень важно, чтобы люди, которые находятся с ними фактически 24/7, также имели нормальные условия работы и возможность восстанавливать свои физические силы.
И здесь есть еще один очень важный вопрос, касающийся нашего будущего.
Сейчас мы арендуем территорию, на которой работает ранчо. Поэтому одним из наших приоритетов в настоящее время является выкуп этой территории. Мы ищем инвестора или благотворительного партнера, который помог бы нам в этом. Это инвестиция в уже созданную инфраструктуру, в безопасность животных и в возможность долгосрочного развития системы помощи людям.
Параллельно мы мечтаем взять в аренду лес поблизости. Там мы видим возможность создать центр, подобный британскому Tedworth House — место, где ветераны и другие участники наших программ могли бы оставаться с нами на несколько дней и проходить реабилитацию в безопасной обстановке.
Но это не единственное направление, которое мы хотим развивать.
В Украине очень слабо развита специализированная конная ветеринария. Война еще больше ухудшила ситуацию, потому что часть наших профессиональных ветеринаров была мобилизована.
Мы хотим создать собственный ветеринарный центр, который был бы не только местом помощи нашим лошадям. Мы хотели бы также готовить там специалистов и создавать компетенцию, которой сегодня не хватает в стране.
Мы хотим постепенно формировать эти стандарты в Украине. И поэтому, когда кто-то говорит, что такие вещи сейчас «не актуальны», я думаю наоборот: возможно, именно сейчас они актуальны как никогда. Потому что мы говорим не только о лошадях. Мы говорим о людях, которые возвращаются с войны. О ветеранах, их семьях, детях, людях, переживших утрату, оккупацию, травматический опыт. И о том, как сохранить их внутренний ресурс, способность быть частью общества, доверять, взаимодействовать, строить будущее.
Чему люди, озлобленные войной и потерями, могут научиться у лошади, которая после всех пережитых ужасов, взрывов и предательства человека всё равно находит в себе силы снова нам довериться? Кто здесь на самом деле кого спасает?
Мне кажется, лошадь может научить нас очень простой, но в то же время очень сложной вещи — снова искать безопасность, даже после того, как ты её потерял.
Я бы не сказала, что лошадь просто «прощает» человеку всё, что он сделал. Это было бы слишком человеческое толкование его поведения. Лошадь не живет категориями «я помню, что ты сделал со мной десять лет назад» или «я боюсь того, что произойдет завтра». Она живет в моменте и постоянно оценивает: что происходит со мной сейчас? Безопасно ли мне сейчас? Могу ли я доверять тому, кто рядом?
И если лошадь пережила взрывы, эвакуацию, потерю дома, жестокое обращение или предательство человека, это не означает, что страх просто исчезает. Она может оставаться осторожной, может избегать определенных ситуаций, может отказываться от контакта. Но если рядом формируется безопасная среда, она постепенно учится жить в ней.
Для меня это очень важная параллель с человеком, пережившим войну. Лошадь в природе не выживает в одиночку. Её безопасность — это её табун. Она постоянно чувствует других, реагирует на них, ищет рядом тех, с кем можно быть спокойнее. Мне кажется, этого нам, людям, иногда очень не хватает. Особенно после войны мы можем замыкаться в себе, пытаться всё выдержать самостоятельно, не просить о помощи, не показывать страх или слабость.
А лошадь будто говорит нам: ты можешь быть сильным и в то же время нуждаться в ком-то рядом. И поэтому на вопрос «кто кого на самом деле спасает?» у меня нет однозначного ответа.
