Писать о литературе так, чтобы она находила отклик у широкой аудитории, гораздо сложнее, чем писать для ученых, признает литературовед Аусма Цимдиня.
В программе Latvijas Radio Laikmeta krustpunktā она рассказывает о своих корнях в Пиебалге, о политике, а также о своем полном случайностей пути в литературоведение и литературную критику.
Арнис Краузе: Сегодняшняя встреча — с прекрасным знатоком латышской литературы и литературоведом, поэтому начну со строк Фрициса Барды из поэтического сборника , изданного уже более века назад:
Es nereāls esmu un gribu tāds būt –
man smalkāk un dziļāk viss svērts,
par jums tikai pasmiešos kādreiz, varbūt,
lai dusmotos – neesat vērts.
«Мне все видится тоньше и глубже...» — не знаю, можно ли считать эти слова одним из жизненных девизов профессора Аусмы Цимдини, но как уроженец Лиезере могу заметить, что жители соседней Пиебалги утонченны, как камыши озера Алаукстс, и глубоки, как Скалбе, Порукс, Дарзиньш, Паул Путниньш и многие другие выходцы из Пиебалги.
Профессор, ученый, литературный критик и человек, связанный с политикой, — уроженка Пиебалги Аусма Цимдиня. Я всегда немного завидую: мы, в Лиезере, такие маленькие, а вы, Пиебалга, такая большая и могучая.
Аусма Цимдиня: На самом деле Лиезере — один из ближайших к Пиебалге краев. Между ними нет какой-то строгой границы. С детства помню, что моя бабушка часто упоминала Лиезере. Не помню уже в каком контексте, но это название звучало нередко. Возможно, по линии матери моей бабушки я могла бы найти там каких-то родственников. Но специально я этого не исследовала.
Дуальность жителей Пиебалги, которой стоит поучиться
— Какие вообще жители Пиебалги? Я брал интервью у актрисы Лиги Лиепини, супруги Паула Путниньша, и она говорила, что первые годы были довольно непростыми, потому что в Пиебалге не принимают каждого встречного и поначалу могут даже смотреть на человека с подозрением.
— Жители Пиебалги вообще очень занятые люди — сами обрабатывали свою землю, пряли, ткали, пели, танцевали и... Да, не принимают каждого встречного. Не знаю, почему должны принимать кого попало, но если человек приходит с конкретной целью и видно, что он хочет здесь обосноваться, то мы все же очень отзывчивы и готовы поддержать. Хотя бывают, конечно, и случаи, которые этому не соответствуют.
Как говорится, жители Пиебалги за словом в карман не лезут. Возможно, кто-то обижается, если ему что-то говорят прямо. Но мне кажется, что в этом отношении у них все в порядке. Не думаю, что курземцы тоже принимали бы любого с распростертыми объятиями. Но, с другой стороны, жители Пиебалги очень... могу судить по себе... восприимчивы ко всему новому, необычному и интересному. [...]
— Чему современный безумный мир мог бы поучиться у жителей Пиебалги? С одной стороны, у них есть эта суровость, но, на мой взгляд, они могут быть и спокойными, как туман. [...]
— Чему можно было бы поучиться? Знаете, добродетели светлого ума и критического мышления. Я иногда даже говорю детям: выслушай меня, но не слушайся.
Многие рижане летом находят в Пиебалге покой и убежище от рижской и мировой суеты. Многие лица, которых зимой можно встретить в Риге, летом находятся там.
Да, очень многие.
Чем вы это объясняете? Ведь это не только сейчас так — так было и в 1980-е годы.
— Да, и какое-то время уроженец Риги Янис Рокпелнис тоже проводил там лето. Возможно, этот дом у него есть до сих пор. Но почему именно Пиебалга, а не морское побережье Курземе?
— Там очень вдохновляющая природа, да и культурный слой тоже играет свою роль. Миф Пиебалги притягивает. Большое значение имеют и — все-таки это первый реалистический роман, описавший ту жизнь. [...]
Яркая личность в политике способна многое изменить
— Скоро мы поговорим о ваших первых школьных годах, начале пути в литературоведение и литературную критику, но невозможно не говорить о том, что происходит сегодня вокруг нас. Вы ведь тоже были связаны с политикой. Как вы смотрите на латвийскую политику в этот год выборов и на мировую политику, когда вокруг столько конфликтов, включая продолжающуюся войну России против Украины?
— Спасибо, Арнис, что представили меня как литературоведа, потому что в «Википедии» — правда, не знаю, кто составлял мой профиль, — я значусь как политик. И я думаю: боже мой, какой из меня политик, чтобы это было моим определяющим качеством? [...]
Жители Пиебалги никогда не были равнодушны к политике — всегда обсуждались как близкие, так и далекие события. Что касается нынешней политической ситуации, то мне не остается ничего другого, как, насколько бы это ни было страшно, смотреть на все происходящее с холодной головой — на эти безумные политические страсти. [...]
Я считаю, что Латвия должна придерживаться линии Европейского союза — в этом у меня нет никаких сомнений. На большую мировую политику очень трудно реально влиять, но судьба Латвии такова, что в противостоянии крупных держав сформировалось то, что можно назвать латышским ядром идентичности. Исторически это было связано как с общностью интересов России и Германии, так и с их противостоянием.
В этой связи мне кажется очень уместной современная короткая пьеса Паула Путниньша . В ней рассказывается о конфликте времен революции 1905 года — о русских, немцах и латышских крестьянах. [...]
— Вы есть в социальных сетях, и я вижу вас в Facebook. То, что я там сейчас наблюдаю, — это огромное количество комментариев, наполненных ненавистью, и довольно грубый язык. Хорошо, что у людей есть мнение и возможность его высказывать, но сама манера общения... Страшно представить, что будет к осени, если уже сейчас все кипит.
— Да, это так, поэтому я стараюсь смотреть туда как можно реже. Эти вспышки ненависти...
— Почему возникает такая агрессивная риторика и такие комментарии? Что с этим делать — просто игнорировать?
— Пусть пишут, пусть люди высказываются. Если это доставляет им удовольствие, пусть выражают себя. В этом смысле я... Трудно сказать, что полностью невосприимчива к подобному, потому что никто не может быть абсолютно защищен. Но мне и самой приходилось удивляться комментариям в социальных сетях о себе, и я смотрю на таких людей с сочувствием. Думаю: что же произошло с этим человеком?
Это примитивное и грубое высмеивание в интернете. Иногда я даже задумываюсь, не сами ли масс-медиа используют различные псевдонимы ради привлечения внимания. Не случайно ведь сейчас на самом высоком уровне обсуждают идею допуска в соцсети только по подтвержденной личности. Хотя и это мне кажется чрезмерным контролем.
Возможно, эта пена со временем осядет, и все успокоится. Я говорю не только в контексте выборов. Может быть, люди просто привыкнут...
— Сейчас партии формируют свои избирательные списки. Вы бы советовали людям идти в политику? Вы сами когда-то через это прошли. Посоветовали бы женщинам заниматься политикой, зная, что их будут оценивать гораздо придирчивее, чем мужчин? Мужчине вряд ли станут писать комментарии о его пиджаке или рубашке.
— Если человек чувствует себя компетентным в каком-то вопросе и действительно способен и хочет влиять на ситуацию, то, конечно, в политику идти стоит. Часто говорят, что это грязное дело, но без корки хлеба не бывает. Это очень тяжелая работа — быть политиком, хотя в СМИ политика нередко подается в упрощенном виде и сравнивается с театром.
Но мне кажется, что если есть такое внутреннее ощущение, то идти в политику можно и нужно.
— С чем там приходится считаться?
— С тем, что тебя никто не будет гладить по голове, что конкуренция очень высока, что в политике один в поле не воин. Нужно быть готовым и к тому, что тебя могут подвести. [...]
Сейчас часто говорят, что в политике не хватает ярких личностей. Но яркая личность способна многое изменить. Не хочу называть по именам двух известных деятелей с негативной репутацией, из-за которых сегодня бурлит весь мир, но факт остается фактом: сильная и яркая личность может очень многое сделать в политике. [...]
Жизненный путь складывается из случайностей
— Аусма, о политике мы много говорить не будем, потому что все-таки дело всей вашей жизни — литературоведение и литературная критика. [...] Уже в школьные годы вы участвовали в олимпиадах, и вашей сильной стороной было художественное чтение.
— Да, но в этом виноваты педагоги. Тогда в сельских школах классы были небольшими, и учителя направляли нас на всевозможные олимпиады. Даже сами подбирали для нас стихи. В Пиебалге художественная самодеятельность была очень активной, и педагоги принимали в ней непосредственное участие. Так что это их заслуга — они приглашали, вдохновляли, вовлекали.
— А как возник интерес к литературе?
— Тут тоже виноваты учителя, потому что мне самой никогда не казалось, что я пишу что-то особенное.
— Дома у вас не было большой библиотеки или чего-то подобного?
— На самом деле мой родительский дом сгорел. Это был дом, в котором я родилась. Существует целая история о том, как соседка вынесла меня из огня, потому что родители ушли на молотьбу. Там могла бы быть большая библиотека, но все погибло в пожаре.
Зато отец много читал мне вслух: рассказывал сказки про поросенка, который ходил в гости, про ежика и его шубку, читал стихи Плудониса. Кроме того, на свадьбах, похоронах, толоках постоянно звучали песни, а значит, вокруг меня всегда были тексты.
Да и учителя очень старались. К нам регулярно приезжали поэты. У меня до сих пор сохранились автографы Имант Зиедонис и Ояр Вациеш, полученные еще в школьные годы. Учителя действительно многое делали для того, чтобы заинтересовать нас литературой. [...]
Потом я поступила в университет в 1969 году и окончила его в 1974-м.
— А в 1975 году вы уже начали работать.
— Да. И это тоже не было результатом какого-то моего особого стремления. Меня просто оставили работать в университете.
— Какие у вас были первые обязанности в университете?
— Сначала я занималась административной работой в ректорате Латвийского университета. Тогда — на заочном отделении. Преподавателям время от времени предоставляли творческий отпуск на шесть месяцев, поэтому меня пригласили также вести занятия. Первым, кого мне довелось заменить в качестве преподавателя, был профессор Гунар Биберс. Он был и моим преподавателем. [...]
— У вас уже было трое детей, когда вы пытались заявить о себе в литературоведении и литературной критике... [...]
— Да, тогда это тоже получилось как-то само собой. Возник серьезный академический конфликт, в результате которого университет покинули два талантливых человека. А я оказалась достаточно проверенным человеком, который находился где-то рядом. Не осталось никого, кто читал бы лекции по литературе СССР. Ужасный предмет — и идеологически, и вообще очень тяжелый. Но этот курс возложили на меня. Так я там и оказалась. Вместе с тремя детьми. [...]
— Со временем вы постепенно начали публиковаться. [...] Легко ли было войти в этот мир, где уже существовало множество критиков и литературоведов? Молодую Аусму Цимдиню там приняли?
— Видите ли, это опять была случайность. Я работала в университете, но если хотелось дополнительно зарабатывать и развиваться, нужно было писать. [...]
К компетентным людям, умеющим хорошо писать, обращались и СМИ, заказывая статьи. Моя очень хорошая коллега Даце Удре пообещала юбилейную публикацию к 60-летию Илзе Индране, но потом сказала мне: «Не могу, Аусма». Поэтому писать пришлось мне, и я написала.
После этого стали поступать предложения и от других СМИ — так начался мой путь. Не в науку, а именно в медиа. Видимо, тот материал им понравился, а хорошим людям я отказывать не умею. Так все и пошло.
Писать для широкой аудитории гораздо труднее, чем для ученых. Особенно о литературе, потому что среди специалистов теоретическая база понятна всем, а вот рассказывать о литературе широкой публике значительно сложнее.
Пустые похвалы ничуть не лучше вульгарной критики
— В науке и критике о ком легче писать — о живом человеке или о том, кого уже нет? Что такое этика критики? Что значит уважать человека в критическом тексте?
— Знаете, это непросто. Существуют разные системы координат, когда приходится одновременно думать и об обществе, и о человеке, который будет читать эту критику, особенно если он жив.
Но пустые комплименты и восхваления могут быть столь же неприятны, как грубая и вульгарная критика. Одно дело — говорить о тексте, и совсем другое — о человеке. Если текст отождествляют с его автором, это очень плохо. Это один из признаков действительно плохой критики. [...]
— Когда вы пишете критические статьи, бывало ли, что спустя время вам казалось: если бы пришлось писать этот текст заново, вы бы что-то смягчили или сформулировали иначе? Или, может быть, случалось, что человек, о котором вы написали, переходил на другую сторону улицы, чтобы не встречаться с вами взглядом?
— Кажется, такого не было. Хотя недавно молодые интеллектуалы из заказали мне материал об Инге Абеле, и, работая над романом Mīlamo, я себя буквально измучила.
Что касается другой стороны улицы... Не припомню. А если кто-то и переходил, тут уже ничего не поделаешь. Бывает, что мы просто не можем встретиться с человеком лицом к лицу.
Писать о живых людях и при этом не согрешить против литературы очень трудно. Поэтому хорошую литературную критику я действительно ценю и восхищаюсь ею. Если можно так сказать. [...]
Не помню, в каком контексте это прозвучало, но недавно кто-то сказал, что литературы стало сравнительно мало. А мне кажется, что сегодня литература очень жива — особенно поэзия. Да и проза возвращает свои позиции.
Но тогда возникает другой вопрос: неужели литература настолько слаба, что ее уже нельзя критиковать? Потому что остается только рекламная критика. А это действительно ужасно, когда существует лишь рекламная критика. [...]
На самом деле в таких текстах можно поменять фамилии, название произведения и имена персонажей — и публиковать заново. Обычно пишут о «тонкой тематике», даже не объясняя, о чем вообще произведение.
И это проблема не только литературной критики, но и театральной. Если я хочу понять, стоит ли идти на спектакль, я слышу только: «Какая актерская игра!» Но что именно играют? О чем эта пьеса? Потом начинают пересказывать сюжет, что тоже полезно, но... О чем это произведение на самом деле? Потому что в один и тот же сюжет можно вложить очень многое. [...]
Феминизм я открыла для себя во время учебы в Осло
— Одной из сфер ваших научных интересов является изучение феминизма в литературе. Почему эта тема вас заинтересовала? Может быть, интерес возник естественным образом, ведь большую часть жизни вы проработали на филологическом факультете, где около 90 процентов составляют женщины?
— В мое время соотношение было примерно пятьдесят на пятьдесят. Но должна сказать, что и здесь все получилось случайно. В 1990-е годы появились возможности получать зарубежные стипендии, а во мне тогда был определенный азарт.
В Университете Осло были доступны программы по феминистским и гендерным исследованиям, и я подала заявку. Поехала туда и открыла для себя, что это целая теория, за которой стоит множество действительно интересных идей. Именно там я этим увлеклась.
Но тогда слово «феминизм» почти воспринималось как ругательство, несмотря на то что о гендерном равноправии постоянно говорили и в советское время, где оно официально провозглашалось одной из ценностей.
Я хорошо помню, как меня за это критиковали, в том числе во время интервью. [...]
— Одна из ваших наиболее масштабных работ — собрание сочинений Аспазии. [...]
— Да, это действительно большой проект. 25 мая был представлен уже четвертый том, в который вошли очень хорошие тексты. Впрочем, разве у Аспазии могут быть плохие произведения?
В этот том включен и ее единственный роман с автобиографическими мотивами — . Она писала его о 1890-х годах уже во второй половине жизни, когда Райниса не стало. Тогда она могла свободно дать волю своему воображению.
Кроме того, в том вошла пьеса , которая сегодня вновь приобрела актуальность. [...]
— Вы также написали книгу о Вайре Вике-Фрейберге (Прим. ред.: русское издание — «Вайра Вике-Фрейберга, президент Латвии»; перевод Роальда Добровенского). Если посмотреть на последние сто лет истории, какие еще яркие личности, по вашему мнению, повлияли на эпоху и судьбу Латвии? Кто первым приходит вам на ум?
— Прежде всего, Иванде Кайя. Если бы ее роман был переведен на английский язык еще в XX веке, он стал бы бестселлером не только в Латвии, но и во всей Европе.
Конечно, нельзя не назвать и Зенту Мауриню. В свое время огромную роль сыграла также Анна Бригадере. [...]
— Книга о Вайре Вике-Фрейберге позднее была переведена и на другие языки.
— Да, на английский, испанский и русский. И здесь тоже все произошло совершенно случайно.
В то время в журнале у Мары Залите работала Нора Икстена — когда-то она была моей студенткой. Она позвонила мне и сказала: «Аусма, вышла книга Вайры Вики-Фрейберги , в которую вошли ее патриотические речи периода эмиграции. Напиши, пожалуйста, о ней».
Я согласилась. Так совпало, что в это же время проходила презентация одной из моих книг, и издательство пригласило на нее Вайру Вике-Фрейбергу. Я даже не знала, что она будет присутствовать. [...]
А позже мне предложили написать о ней книгу. Мы беседовали с самой Вайрой Вике-Фрейбергой, я также разговаривала с ее мужем Имантом. Книга ей понравилась. Она внимательно прочитала рукопись и одобрила ее.
После этого в издательстве мне говорили, что о президенте так писать нельзя. Но я не позволила ничего исправлять, потому что с героиней уже все было согласовано.
