Атака на культурное наследие — это атака на идентичность государства. Интервью с исследователем в области безопасности

Lasīt latviski 

Рита Зара: Для начала нашего разговора не могли бы вы рассказать о своем исследовательском подходе и академическом интересе к вопросам, находящимся на пересечении культурного наследия и безопасности?

Крейг Росс: Я являюсь аспирантом Университета Сент-Эндрюса, где исследую точки соприкосновения культурного наследия и нетрадиционных угроз. Изначально моя профессиональная деятельность была связана с сохранением исторических зданий в Великобритании, однако около 20 лет назад у меня появился интерес к терроризму и исследованиям в области безопасности, особенно к той сфере, где эти две области пересекаются. Это пересечение гораздо более значимо, чем люди обычно предполагают.

Культурное наследие тесно связано с идентичностью, что делает его одновременно и целью современных конфликтов, и инструментом устойчивости.

Моя главная цель — помочь специалистам, отвечающим за культурное наследие и безопасность, понять эти риски, чтобы культурное наследие было лучше защищено от манипуляций или уничтожения.

— Помимо академических исследований, связана ли ваша повседневная профессиональная деятельность или консультационная работа непосредственно с этими вопросами?

— Да. Я работаю в Эр-Рияде, столице Саудовской Аравии, заместителем директора по вопросам безопасности в Диръии — крупном проекте в области культурного наследия и культурного развития, который является одним из ведущих «мегапроектов» королевства. Защита существующего культурного наследия и новых культурных объектов лежит в основе этой работы. Значительная часть моей деятельности связана с поиском решений, как сделать существующие исторические места, новые музеи, учреждения культуры и общественные пространства доступными и гостеприимными, одновременно защищая их от реальных угроз безопасности.

На практике это означает признание того, что объект культурного наследия — это не просто здание или археологический памятник. Это также может быть место национальной идентичности, международного туризма, символического значения, общественных собраний и политической значимости. Это делает задачу защиты более сложной, поскольку цель состоит не в том, чтобы превратить культурные объекты в непривлекательные крепости. Цель — защитить людей и культурно-историческое наследие, одновременно сохранив достоинство, открытость и значение этих мест.

— Каковы основные профессиональные вызовы, с которыми вы сталкиваетесь в Эр-Рияде в связи с материальным и нематериальным культурным наследием? И каковы ваши личные наблюдения как западного исследователя?

— Одним из самых больших вызовов являются скорость и масштаб происходящих изменений. В Саудовской Аравии существует четкое стремление открыть миру такие объекты культурного наследия, как Ат-Тураиф  и Хегра (объекты Всемирного наследия ЮНЕСКО в Саудовской Аравии. — Р. З.), а также представить арабское нематериальное культурное наследие, которое еще совсем недавно было в значительной степени недоступно для иностранных посетителей. Управление вопросами безопасности в условиях этих изменений — сложная задача. Потенциальные угрозы варьируются от краж ценных артефактов, подобных тем, что недавно произошли в парижском Лувре, до разрушительного терроризма, подобного тому, который наблюдался в Сирии и Ираке во время действий ИГИЛ (террористическая группировка «Исламское государство». — Ред.). В Саудовской Аравии действует очень сильная система безопасности, государство регулярно принимает масштабные общественные мероприятия и иностранных официальных лиц, однако ни одна страна не может полностью исключить вероятность возникновения подобных рисков.

С точки зрения западного исследователя особенно заметно, насколько центральное место культурное наследие занимает в стратегии развития государства и насколько тесно его интерпретация связана с политическим курсом страны. Это характерно не только для данного региона — подобные тенденции наблюдаются во всем мире, — однако в Саудовской Аравии темпы перемен делают этот процесс особенно наглядным.

— У вас есть опыт наблюдений как на Ближнем Востоке, так и на Западе. Как культурное наследие превратилось в элемент национальной безопасности?

— На самом деле культурное наследие всегда было связано с конфликтами.

Уничтожение культурного наследия противника, разграбление трофеев или целенаправленные попытки стереть идентичность народа относятся к числу древнейших военных стратегий — от античности до наших дней.

Иными словами, нельзя сказать, что сегодня культурное наследие внезапно оказалось под большей угрозой. Изменилось скорее отношение к нему: государства все чаще воспринимают его как важный элемент национальной безопасности и общественной устойчивости, а не только как сферу деятельности реставраторов и историков.

В регионе Персидского залива стратегия Саудовской Аравии Vision 2030 сделала культурное наследие одной из опор будущей стабильности государства. В свою очередь, уничтожение культурного наследия, осуществлявшееся ИГИЛ в Сирии и Ираке, наглядно показало западным странам, что нападение на культурное наследие в действительности является нападением на идентичность. Кроме того, социальные сети позволяют использовать подобные атаки для распространения идеологических посланий среди значительно более широкой аудитории, поэтому культурное наследие оказалось и в центре внимания политики безопасности.

Это еще более наглядно подтверждает война в Украине, где уничтожение и разграбление культурного наследия является частью целенаправленной атаки на идентичность государства. Поэтому защита культурного наследия стала важным вопросом государственной безопасности.

— Как бы вы охарактеризовали многоуровневую культурную разведывательную информацию (multilayered cultural intelligence) и почему, на ваш взгляд, сегодня она становится важным инструментом?

— Под культурной разведывательной информацией я понимаю понимание социального, политического и экономического контекста, окружающего культурное наследие, — не только самого объекта, но и того, что он означает для людей и кто может захотеть использовать его в своих интересах. Она является многоуровневой, потому что полная картина складывается только тогда, когда объединяются несколько источников: знания местных сообществ, выводы специалистов по культурному наследию, а также традиционная информация в сфере безопасности и оценки угроз. Ни одна отдельная группа не обладает всей этой информацией. Это особенно важно сегодня, поскольку

гибридные угрозы, такие как дезинформация и поляризация общества, целенаправленно атакуют культурные ценности.

Если специалисты по охране культурного наследия понимают его значение для формирования идентичности и работают, преодолевая границы между гражданской и военной сферами, они могут раньше заметить попытки манипуляции и отреагировать до того, как они перерастут в кризис. Таким образом, это обеспечивает ранние предупреждения и индикаторы.

Это помогает рассматривать деятельность враждебных государств как процесс развития — начиная с конкуренции, затем переходя к кризису и заканчивая открытым конфликтом.

Культурное наследие используется задолго до стадии конфликта — уже в период обычной конкуренции, поэтому ценность культурной разведки заключается в том, что она действует именно на этом раннем этапе, когда еще есть время защитить культурное наследие и предотвратить манипуляции, а не только реагировать на них постфактум.

— В одном из ваших исследований анализируется случай с памятником Бронзовому солдату в Таллине (Bronze soldiers: Cultural heritage as weapons and flashpoints in the Baltic States’ hybrid conflicts). Что этот пример показывает о уязвимости стран Балтии перед конфликтами идентичности?

— Случай с Бронзовым солдатом показывает, как культурное наследие может оставаться нейтральным с точки зрения безопасности до тех пор, пока определенные обстоятельства не выведут его на первый план. Сам памятник внешне остается неизменным, однако его значение таковым не является. Для одной общины он может символизировать «освобождение от фашизма», а для другой — советскую оккупацию и отрицание национального суверенитета. Уязвимость стран Балтии обусловлена именно этими противоречивыми историческими нарративами.

Эстония, Латвия и Литва пережили оккупацию, депортации и насильственные политические изменения, тогда как в некоторых русскоязычных семьях сохранились иные воспоминания и традиции памяти. Враждебные силы могут использовать этот раскол, представляя демократические решения, касающиеся общественного пространства, как нападение на идентичность или человеческое достоинство. Случай с Бронзовым солдатом также показал, насколько быстро подобный спор может распространиться сразу на несколько сфер: уличные протесты, дипломатическое давление, медийные нарративы, интернет-мобилизацию и кибератаки. Именно поэтому этот вопрос имеет такое значение.

Речь никогда не шла только о памятнике — речь шла о том, как историческая память может быть активизирована как часть более широкой кампании влияния.

Из этого следует вывод не о том, что обществу следует избегать сложных решений, связанных с памятниками, а о том, что подобные решения требуют понимания культурного контекста, грамотной коммуникации и тщательного планирования. Другие мемориальные объекты, особенно в приграничных регионах, например в Нарве, обладают аналогичным потенциалом. Если враждебные силы ищут символы для мобилизации общества, демократические государства должны понимать значение этих символов еще до того, как начнется кризис.

— Какую роль культурное наследие играет в современной гибридной войне и каким образом памятники или традиции могут использоваться для раскола общества?

— Гибридная война ведется путем размывания границы между войной и миром и посева сомнений среди населения, которое и является ее целевой аудиторией. Культурное наследие особенно удобно для этих целей, поскольку оно тесно связано с идентичностью. Мемориальное место можно превратить в точку мобилизации, недовольство можно усилить, а исторический нарратив — исказить, например, представляя советский период как «освобождение», а не как оккупацию. Россия уже давно использует культурные нарративы именно таким образом.

Опасность заключается в том, что подобная деятельность процветает в условиях неопределенности, не переходя порог открытого конфликта. Противодействием этому является культурная устойчивость: инклюзивные, основанные на фактах нарративы и учреждения культуры, способные проверять достоверность информации, а не позволять переписывать историю.

— Когда мы говорим о национальной идентичности, где проходит граница между здоровым сохранением культуры и чрезмерной секьюритизацией идентичности (securitization), которая может привести к появлению «новых крепостей», то есть защитных структур?

— В своей работе о странах Персидского залива («The New Forts of Arabia: Heritage, Securitization, and the State in the Arabian Gulf. A Comparative Study of Qatar, the UAE, and Saudi Arabia») я использую выражение «новые крепости Аравии» (new forts of Arabia), чтобы описать, как музеи, исторические районы и масштабные культурные проекты могут превращаться в символические укрепления. Это не крепости из камня, а учреждения и пространства, защищающие легитимность, единство и государственную идентичность. Это может способствовать сплоченности общества, но одновременно создавать и слепые зоны, если нарратив становится чрезмерно контролируемым.

Для любого государства задача заключается в том, чтобы использовать культурно-историческое наследие для укрепления доверия, не превращая идентичность в закрытую оборонительную конструкцию.

Причина, по которой вообще возникает этот вопрос, заключается в том, что сама идентичность стала объектом нападения. Враждебные силы атакуют культурное наследие именно потому, что оно воплощает идентичность, память и чувство принадлежности. Повреждая символ, они подрывают уверенность сообщества в том, кем оно является. Как только идентичность начинает восприниматься как объект возможной атаки, культурное наследие также начинает восприниматься как то, что необходимо защищать, — другими словами, как вопрос безопасности. Такой подход мы называем securitization — когда культурное наследие рассматривается как экзистенциальная проблема, требующая защиты от внутренних или внешних угроз. Это не всегда негативный процесс. Для общества, пережившего оккупацию, геноцид или целенаправленное уничтожение культуры, защита идентичности может быть вполне легитимной частью устойчивости и сопротивления.

— Основываясь на ваших исследованиях, как государства находят баланс между необходимостью защищать собственный культурный нарратив и реальностью глобализированного мира, в котором информацию и дезинформацию становится все труднее контролировать?

— В глобализированном, гиперсвязанном мире полностью контролировать информацию невозможно, поэтому решение заключается не в контроле, а в готовности. Она начинается с четкого понимания собственной истории: что представляет собой ваше культурное наследие и почему оно важно. Это позволяет определить, какие места и сюжеты являются наиболее значимыми и наиболее уязвимыми, а также принять разумные меры по их защите.

В этой сфере ключевую роль играют институты. Такое место, как Музей оккупации Латвии в Риге, помогает сохранять память об опыте оккупации для поколений, которые никогда его не переживали. Сотрудничество с международными организациями, такими как ЮНЕСКО, а также заранее выстроенные доверительные внутренние и внешние связи означают, что необходимые международные сети уже существуют к тому моменту, когда возникает напряженность.

Кризис — не лучшее время для того, чтобы впервые обмениваться визитными карточками.

— Каковы наиболее значимые нетрадиционные угрозы общественной сплоченности именно для стран Балтии?

О конкурирующих интерпретациях истории известно давно: с одной стороны — оккупация и репрессии, с другой — «освобождение от фашизма». Поэтому более полезный вопрос заключается в другом: как этот раскол используется? Мы наблюдаем современную версию того, что раньше называли «активными мероприятиями» — советской, а теперь уже российской практики использования дезинформации, искусственно создаваемых поводов для недовольства и подрывной деятельности с целью ослабить общество изнутри, а не вступать с ним в прямое противостояние.

Исторические манипуляции сегодня усиливаются благодаря социальным сетям, автоматизированным аккаунтам, государственным СМИ, оплачиваемым агентам влияния и эмоционально заряженным изображениям. Локальная дискуссия о памятнике или школьной программе может очень быстро превратиться в международную информационную операцию, цель которой — углубить раскол и поляризовать общество по признаку идентичности. Этот потенциал будет только расти по мере усиления влияния искусственного интеллекта.

Молодежь особенно уязвима. Она может столкнуться с подобными нарративами прежде всего в социальных сетях, а не через личный опыт или формальное образование, где эмоциональный, легко распространяемый контент распространяется быстрее, чем тщательно проверенные исторические факты, и где иностранные информационные сообщения могут напрямую достигать молодых людей.

От поколения, которое не пережило оккупацию, требуется понять ее, используя самые легко поддающиеся манипуляциям каналы, которыми мы сегодня располагаем. Поэтому долгосрочная борьба заключается в том, как следующее поколение будет понимать собственное прошлое. Все эти действия направлены на ослабление общественного единства и создание сомнений, которые можно использовать в долгосрочной перспективе. Самым сильным средством защиты является демократическая устойчивость: медиаграмотность, позволяющая людям распознавать манипуляции, а также точное и всестороннее преподавание истории, обеспечиваемое заслуживающими доверия институтами, такими как музеи.

— Здесь, в Латвии и других странах региона, сейчас происходит переосмысление общественного пространства (деколонизация) — например, демонтаж памятников и переименование улиц. Как демократическому обществу проводить эти изменения, не ставя под угрозу внутреннюю безопасность и не стирая собственную историческую память?

—В конечном счете решение должна принимать сама латвийская общественность, однако мои исследования указывают на несколько важных принципов. Демократическое общество имеет полное право самостоятельно решать, каким символам отдавать дань уважения в общественном пространстве, и ни одно общество не обязано сохранять памятники, прославляющие оккупацию или навязанную власть, в символическом центре национальной жизни. Важно то, каким образом происходит этот переход, поскольку демонтаж памятников, если он осуществляется без должной подготовки, может создать именно ту взрывоопасную ситуацию, которой пытаются избежать. Процесс столь же важен, как и конечный результат.

Подход «снизу вверх», при котором общество само помогает определить, что следует изменить, как правило, воспринимается гораздо благожелательнее, чем решения, навязанные без предварительного обсуждения.

Перенос памятника также может быть эффективным решением. Например, перемещение спорного монумента на кладбище или в музей выводит его из повседневного общественного пространства, одновременно сохраняя возможность для людей отдавать ему дань уважения.

Действия Латвии, демонтировавшей в 2022 году памятник в рижском Парке Победы, показывают, насколько важен контекст при принятии подобных решений. Масштабы сооружения практически исключали возможность его переноса, а после полномасштабного вторжения России в Украину решительные действия стали четким политическим сигналом. Вывод заключается не в том, что существует универсальный подход, подходящий для всех случаев, а в том, что время, коммуникация и диалог во многом определяют то, как подобные решения воспринимаются обществом. Цель состоит в том, чтобы преобразовывать общественное пространство, не давая враждебно настроенным сторонам поводов для жалоб, которые они могли бы использовать в своих интересах.

— Верите ли вы, что международные организации, такие как НАТО, сегодня достаточно подготовлены для противодействия угрозам, направленным не против физических границ государств, а против их культуры?

— В определенной степени — да. В сфере защиты культурного наследия в условиях вооруженных конфликтов достигнут реальный прогресс. Например, после ратификации Великобританией Гаагской конвенции 1954 года в 2018 году была создана военная Группа по защите культурных ценностей, возродившая дух действовавшей во время Второй мировой войны программы . Однако эта работа в основном опирается на нормы права вооруженных конфликтов и поэтому сосредоточена на физических, традиционных угрозах объектам культурного наследия.

Более сложной проблемой являются манипуляции идентичностью и исторической памятью в «серой зоне», которые являются частью гибридной войны, и понимание этих процессов в НАТО все еще развивается. Для эффективного противодействия необходим более тесный диалог не только с военными структурами, но и с организациями в сфере культуры, образования и гражданского общества.

— Каким будет главный вызов будущего, чтобы общества могли защитить свое культурное наследие от манипуляций и превращения его в оружие с помощью тактики «серой зоны» и гибридных угроз?

— Главная задача заключается не только в физической защите памятников, но и в сохранении их значения. Это непросто, потому что демократические общества не могут и не должны контролировать историческую память так, как это делают авторитарные государства. Ответ заключается в формировании устойчивости еще до возникновения любого кризиса.

Культурное наследие может стать мощным источником сопротивления. Музеи оккупации стран Балтии показывают, как самые обычные предметы, песни или спрятанный государственный флаг помогали сохранять национальную идентичность в годы оккупации. Поющая революция — яркий пример того, как нематериальное культурное наследие использовалось в ненасильственном сопротивлении.

Понимание этого и его распространение само по себе является формой защиты. Своевременная культурная разведка и убедительная, инклюзивная национальная память в конечном итоге являются тем, что защищает общество от ситуации, когда его собственное культурное наследие превращается в оружие против него самого.