Не испортить чужой взгляд на мир
«У Андриса Калнозолса исключительно тонкое чувство юмора — и это очень ясно ощущается в спектакле. Моя задача в каком-то смысле заключалась в том, чтобы не испортить его способ видеть мир. К счастью — или, возможно, к несчастью, — я вижу этот мир примерно так же», — говорит Матисс Будовскис.
По его словам, именно это внутреннее совпадение стало ключом к постановке. Текст Калнозолса долгое время ждал своего режиссёра — и в итоге оказался в руках человека, для которого важно не доминировать над материалом, а вступить с ним в диалог.
Режиссёр и актёр: не иерархия, а обмен
Будовскис убеждён: в театре не может быть жёсткой вертикали власти.
«Если начинать репетиции с ощущением, что режиссёр важнее актёра, процесс рано или поздно зайдёт в тупик. Актёр — живой человек, который хочет быть полезным, хочет быть художником. И он имеет на это полное право».
В хорошем процессе режиссёр, по его словам, действительно ведёт работу, но одновременно оставляет актёру пространство — для инициативы, интуиции, личного присутствия. «И тогда может случиться чудо».
Счастливое время репетиций
Работу над «Комаром» Будовскис называет одним из самых счастливых периодов своей жизни. Полтора месяца репетиций с Раймондом Целмсом, Карлисом Рейерсом, Лаурой Силиней и Иевой Аниней стали временем редкого совпадения — профессионального и человеческого.
«Я давно не ходил на работу с таким удовольствием. Это были актёры с огромным желанием работать и с потрясающей концентрацией. Такой процесс — редкость».
Общая кровь кукольного театра
С Андрисом Калнозолсом Будовскиса объединяет не только схожее чувство юмора, но и профессиональное прошлое: оба окончили курс кукольного театра.
«Это как одна кровеносная система. Люди, прошедшие эту школу, смотрят на мир чуть иначе. Честно говоря, они немного странные», — смеётся режиссёр.
Именно эта «странность», по его мнению, даёт особую чувствительность к материалу, пространству и объектам.
Вещи как носители памяти
Особое отношение Будовскиса к предметам — ещё одна черта его художественного мира. Он убеждён, что вещи хранят память и опыт поколений.
«Недаром у каждой бабушки дома есть витрина с бокалами, которыми никто не пользуется. В этом — тёплые и болезненные воспоминания».
Он вспоминает стаканы с машинками, доставшиеся ему от прабабушки: в детстве он мог лишь смотреть на них, а теперь сам хранит их за стеклом — как знак взросления и преемственности.
О кризисе и взрослении
Можно ли назвать «Комара» спектаклем о кризисе тридцатилетних? Сам режиссёр отвечает осторожно.
«Это спектакль о человеческом кризисе в целом. Но, возможно, и о кризисе тридцатилетних тоже. Это момент, когда ты всё ещё чувствуешь себя молодым, а от тебя уже ждут стабильности, определённости, семьи».
К этому добавляется острое восприятие мира и попытка понять, как жить дальше и на что тратить своё время. Именно в этой точке — между свободой и ответственностью — и возникает напряжение, которое питает спектакль.
