— Давай начнем все-таки с самого сложного. Значит, ты в Латвии уже года три?
— Ну да, почти с самого начала событий. Латвия, потому что у меня были уже здесь связи, я довольно много чего здесь сделал, было оформление книжек и выставка у меня здесь была в рижском музее спасителей Жаниса Липке на Кипсале. Портрет Липке на входе в музей — моя работа. И здесь много было каких-то знакомых, приятелей. Собственно, они мне и помогли сюда перебраться.
— Можешь откровенно сказать, почему ты уехал? Тебе что-то грозило? Или ты участвовал, может быть, в этих массовых митингах против войны?
— Участвовал. Насчет того, что грозило… не думаю. Но психологическое состояние было, конечно, очень такое… неоднозначное, я бы сказал.
— Некоторые после того, как выступили против войны и многим поплатились, пошли потом на попятную, как питерец Иван Ургант. А ты?
— Как бы это сказать… Я же упрямый, я же баран по гороскопу. Отступать-то некуда. Нет, штрафов и вызовов в полицию не было, но все произошло по внутреннему убеждению, скажем так.
— Как живется в Риге?
— Ну, честно говоря, я до сих пор периодически, когда выхожу из дома, прохожу несколько десятков или сотен метров, потом оглядываюсь вокруг и пугаюсь от того, что Рига вокруг.
Я до сих пор удивляюсь, что вокруг Рига. Я никак не могу к этому привыкнуть.
Иногда этому, конечно, мешает то, что местами Рига очень похожа на Питер. Какими-то фрагментами. И прямо в сердце, в сердце. И обычно как раз вот в эти моменты вот эти самые фрагменты мне попадаются. И именно в этот момент я как бы и пугаюсь, и удивляюсь. Но привыкнуть к этому состоянию я не могу. То есть как-то жизнь идет, идет, идет сама по себе — но периодически вот это ощущение, что ой, Рига вокруг, оно возникает.
— По идее, ты можешь спокойно вернуться в Питер?
— Спокойно? Понятия не имею. Не знаю. Ну, я столько всего понаделал уже тут. Например, иллюстрирую книги в издательстве Freedom Letters, руководитель которого объявлен «иноагентом». Оформлял выпущенную здесь книгу Дмитрия Быкова «ЖД». И серию «Я очевидец» о людях, которые пишут документальные какие-то либо воспоминания, либо еще что-то. Было участие в антивоенных выставках. Замечательно, когда бояться нечего, там все нормально, а так…
— Перед нами твой «Иконостас». Среди многих элементов его — святой Себастьян, распятие на кресте, бутылка с крыльями, бокалы…
— Это не бокалы, это кубки внизу, а вверху… все приводят к рюмке, в итоге. Где-то полтора, нет, даже меньше месяца назад я задумал эту выставку, где-то за час я ее нарисовал, как эскизы. Где-то за два полных дня я уже смонтировал ее. Это все на дереве, из досок собрано. Да-да-да, это забор бывший, который отдала мне одна моя знакомая. Он у нее долгие-долгие годы стоял, поэтому здесь, например, почтовый ящик и доски какие-то приколоченные. А кубки.. Почему иначе, если уж не может чаша сия миновать меня. Вот один человек сказал, например, что вот эти рюмки кругом раскиданы, это похоже на знак fragile. Ну, в смысле — хрупкое.
И вот уже были приколоченные к большой доске доски. И я на них нарисовал все это. А потом понял, что, во-первых, это православный крест. А во-вторых, работ тут, оказывается, получилось семь как раз — что тоже символично. То есть получилась одна большая работа и вокруг шесть маленьких, соответственно. Вот это пятно желтое — это на самом деле тоже работа. Это просто такой потекший нимб. Вот, а встречает нас, соответственно, алк-ангел. Куда ж мы без него? Троица, конечно, над ним. Троица хорошая, правильная совершенно. И дух святой.
— И «немедленно выпил»…
— Кстати, можно сказать, что с Венички Ерофеева все и началось. Мы поехали с одним знакомым актером в Юрмалу и к тому моменту выпили.
Мы доехали до Юрмалы, и я прочитал письма Венички Ерофеева — и понял, что это не письма, а молитвы.
И мы читали на берегу, и я, естественно, пошел, как Иоанн Креститель, по воде! Короче, это самое. Кстати, не холодно было, было отлично. А вот апостол Андрей из меня не получился. Вначале был, наверное, Андрей, а потом я превратился в Крестителя.
— Личный вопрос. Ты крещен?
— Да, но не в юрмальской иордани (смеется). Просто мама, когда мне было десять лет, решила, что меня надо покрестить срочно. Мы в какую-то деревенскую церковь поехали, не знаю, где. Я даже не помню, как называлось это село или деревня, или что это такое вообще было. Я тогда жил вообще далеко-далеко на юге, у бабушки. Вот.
— В Риге выставочная жизнь бьет ключом, но я не помню, чтобы у нас были «квартирники», хотя в Питере это очень распространено…
— Да, там у меня бывали такие достаточно частые мероприятия. Но, честно говоря, когда первый раз было, не помню. Но они достаточно часто проходили. В каких-то коммуналках, которые обычно оккупировали какие-нибудь хиппи, и туда набивалось куча какого-то непонятного народа, и там игралась музыка постоянно, и что-то такое. А в Риге… Ну вот, например, латвийский художник Петр Кирюша недавно устраивал подобное мероприятие, он неподалеку здесь живет. Было довольно интересно, прикольно.
— Кроме всего прочего, ты пишешь стихи, абсолютно пронзительные… Они, мягко говоря, явно отражают твое общее самочувствие?
— Сейчас как раз наткнулся на интервью с недавно умершим художником Эриком Булатовым. И он говорил такое… достаточно распространенный фрагмент… Он говорил, что чувствую себя дерьмово, дерьмово себя чувствую,
очень хреново себя чувствую, ничего не получается, все валится из рук. И ему отвечают: вот это самое правильное чувство. И так будет всю жизнь.
Когда это чувство у тебя закончится, ты окончишься как художник. Вот и я здесь на таком самочувствии.
Я стихи пишу год-полтора. Сначала было пережевывание Питера, того, что там происходило, из такой ностальгической истории. А потом последние там месяца два-три стали стихи валиться как из рога изобилия. Вот, например, можно посмотреть эту пачку — это почти все стихи. И там еще две таких пачки. Книгу издавать? Может быть, может быть, вполне себе.
— А это правда, что действительно гениальные вещи должны непременно рождаться из отчаяния?
— Я не знаю, я не делал гениальных вещей еще. Ничего не могу сказать по этому поводу. Когда сделаю гениальное, я расскажу. Обязательно возьмешь еще раз интервью.
— Сложный вопрос. У нас хорошо относятся к украинским беженцем. А к российским?
— Я не беженец. Скажем так — переселенец. А как относятся… В основном нормально на самом-то деле. Но было пара таких не то, что даже инцидентов… недовольных каких-то вещей. Но, в принципе, все это очень быстро разруливалось. Когда мы начинали разговаривать, понимали, и все это непонимание очень быстро уходило. На самом деле никакого особенного негатива я здесь никогда не чувствовал. То есть
где-то в информационном поле что-то постоянно мелькает, но в жизни я не видел такого. Ни от латышей, ни от украинцев, ни от кого.
— В «Ностальгии» Тарковского главный герой — русский поэт, который по каким-то причинам не возвращается в Россию. Испытываешь какие-то чувства ностальгии? Или как Бродский, писавший, что «на Васильевский остров я приду умирать»?..
— И не вернулся туда умирать — и похоронен в Венеции. А ностальгия у меня есть, конечно.
— И что поддерживает в этой трудной ситуации?
— Стихи и то, откуда они вытекают. На самом деле, много знакомых, в том числе, в эмигрантской среде, и это тоже очень сильно помогает. И очень много знакомых из местной латышской среды. Мы, может быть, не так часто видимся, но все равно я знаю, что они есть. И они меня поддерживают. Ну, может быть, не напрямую там как-то поддерживают, хотя иногда и напрямую. И это тоже очень важно.
