В ноябре прошлого года в Даугавпилсском театре состоялась премьера «Гекубы» Еврипида в постановке Татьяны Степанченко-Богдан на латгальском языке. В декабре очередь дошла до другой мстительницы — «Медеи», поставленной в пространстве «Куртуве» Валмиерского театра режиссёром Рейнисом Сухановым в сотрудничестве со сценографом Моникой Корпой (ранее известной как Пормале).
Медея в ритуале плодородия
В памяти всё ещё свежа «Медея» Владислава Наставшева (2016) в Рижском русском театре им. Михаила Чехова, следовавшая за одноимённым спектаклем в московском «Гоголь-центре» (2013), где главную роль исполняла актриса Нового Рижского театра Гуна Зариня. В чеховском театре её партнёрами были Андрис Кейшс (Ясон), Игорь Чернявский (Креонт), Максим Бусел (Вестник).
Та Медея была существом потусторонним, воплощением магической силы. Её подсвеченное, изогнутое тело выводило на синеватом фоне сложные знаки. В Медее Гуны Зарини не было ничего бытового — она была воплощённой трагедией.
Медея Валмиерского театра звучит в совершенно иной тональности.
Медея в исполнении Мары Менники — женщина земли, до последней клетки.
Её моральный кодекс подчинён земным страстям. Актриса, на мой взгляд, реализует этот замысел чрезвычайно убедительно. Её героиня глубоко оскорблена в самой сердцевине своей женственности: Как? Ясон выбрал другую? Моложе? После всего, что Медея сделала ради него, чтобы он смог выполнить задание дяди Пелия — добыть золотое руно?
Медея отказалась от своей семьи, предала отца, убила брата, совершила множество поступков, обеспечивших Ясону его героические подвиги. И теперь она поставлена в ситуацию, где теряет всё: вместе с двумя детьми её изгоняют из страны. В этой роли Мара Менника блестяще передаёт женское непринятие унижения, высокое чувство собственного достоинства и, прежде всего, способность выбрасывать колоссальную энергию в эмоции, особенно в ненависть.
Однако спектакль начинается не с ненависти. Он открывается прологом, написанным Илмарсом Звиргздзсом (он же адаптировал остальной текст Еврипида), где кратко и чётко излагается мифологическая история отношений Медеи и Ясона. Пролог произносит Воспитатель в исполнении Сандиса Рунге, который лепит глиняные фигурки за гончарным кругом уже в тот момент, когда зрители занимают свои места.
Его ироничная интонация вводит нас в подлинный ритуал плодородия — свадьбу Медеи и Ясона, где античные вакханалии превращаются в латышский обряд ночи Лиго с соответствующим озорным пением дайн в игривом свете диско-шара (как всегда, блестящая работа художника по свету Оскара Паулиньша).
Здесь огромную роль играет хореография, которую создала Линда Милля, — движения актёров одновременно раскрепощены и строго структурированы ритуалом.
Пока Ясон Рихарда Яковелса ищет наиболее удобную позицию между ног Медеи, остальные участники действа с вожделением поглаживают накладные животы беременных, которые носят молодые и красивые актрисы Элизабете Милта, Диана Криста Стафецка и Анна Неле Аболиня. Сами же актрисы охотнее трутся о большие тотемы с набухшими фаллосами.
Этот пролог — ритуал плодородия, кажется мне чрезвычайно важным. С одной стороны, он сводит узлы античного мифа к первобытным инстинктам размножения, с другой — превращает эти влечения в точку пересечения мировых культур. И практически демонстрирует рождение обоих детей Медеи.
Да, это спорный способ инсценировать античную трагедию, однако, на мой взгляд, создатели спектакля его полностью оправдывают.
Более того, подчёркивая хтоническую силу полового влечения, они делают понятной ту гигантскую энергию, с которой позже Медея обрушивается на Ясона, когда его страсти ниже пояса уводят его в другую сторону.
Эту линию сексуального влечения продолжает Кормилица Анны Неле Аболини — преданная Медее, страдающая вместе с ней, но всё же поддающаяся утешению, которое ей предлагает Воспитатель. Влечение оказывается сильнее боли Кормилицы. Эту дихотомию — в пользу боли и страдания — окончательно разрешает Медея.
Кровавый бассейн
Эту идею подчёркивает и сценография Моники Корпы, оформившей пространство как античную баню, где очищение происходит и водой, и кровью. Источником вдохновения для сценографа послужила фреска Рафаэля «Афинская школа». Облицованное плиткой пространство с аркой в центре холодно и функционально. Гигантские тотемы с выставленными напоказ гениталиями словно взламывают этот идеальный мир, придавая ему дерзко-гротескный оттенок.
Когда Медея плачет, пол заливается водой, превращаясь в бассейн. Когда происходит убийство, вода окрашивается в цвет крови. Герои одеты то в роскошные, то в простые античные греческие костюмы, знакомые нам по древним изображениям (признаюсь, я различаю лишь тоги и хитоны).
Монолог страдания Медеи происходит «за кадром»: зрители видят лишь её обнажённую лодыжку и ступню, судорожно дёргающиеся в такт стонам. Её отчаяние разыгрывается в драматически освещённом нейтральном пространстве. Размазанная тушь на щеках появляется позже. Аккуратная греческая причёска с локонами не страдает, какие бы перипетии ни происходили.
Причёски и бороды актёров заслуживают отдельного текста: парикмахеры Инга Ланцмане, Сармите Бериня и Дарта Подзиня сотворили настоящее чудо, создав спутанные мужские причёски и бороды и прекрасные древнегреческие парики для актрис.
Возвращаясь к Медее: её выход исполнен напора и мощи. В актрисе происходит живой процесс — решимость сменяется сомнением, пока не созревает великое и роковое решение. Кульминацией спектакля становится встреча Медеи и Ясона.
Рихард Яковелс в роли Ясона демонстрирует превосходную физическую форму, «шесть кубиков» пресса и яркий комедийный дар. Именно его роль придаёт спектаклю черты гротеска и иронии. Его Ясон слабеет в присутствии любой женщины; Медея почти возвращает над ним власть, но не в силах скрыть своей ярости, тогда как Ясон страстно мечтает породниться с царским домом.
Это диалог, который следовало бы записывать и показывать на сеансах парной терапии.
Свою тактику обольщения Медея применяет и в разговорах с правителями: с новым тестем Ясона, властным Креонтом в исполнении Карлиса Фрейманиса, и с афинским царём Эгеем, которому Мартиньш Лиепа придаёт образ внутренне раздираемого, нерешительного человека. Эгей, попав под чары Медеи, становится гарантом её безопасности.
Хор и кентаврица
Текст Еврипида значительно сокращён, однако хор остаётся единственной силой духа и поэзии, врывающейся в перенасыщенную инстинктами среду правителей и их слуг. Сверхъестественно красивые, сакрализованные (пока не вслушиваешься в слова) песнопения Яниса Ниманиса звучат в чистых, аккуратных голосах Дианы Кристы Стафецки и Элизабете Милты. Они находятся в глубоком контрасте с инстинктивной, гротескной трагедией происходящего.
Лица хора (две певицы и ещё пара «подыгрывающих») скрыты за древнегреческими масками с искажёнными смехом или страданием ртами. Хор здесь — подлинный элемент античной трагедии.
Элизабете Милта исполняет также роль новой избранницы Ясона — дочери Креонта Глауки, кентаврицы. Это сцена, созданная авторами спектакля, у Еврипида её нет.
Пока Ясон с вожделением лапает её лошадиный круп и заглядывает под хвост, она кокетливо вращает голыми плечами и пытается говорить с Ясоном на языке современных подростков, щедро пересыпанном англицизмами. В этой сцене подчёркивается животная природа страсти Ясона.
Гротескно и одновременно жутко решена гибель Глауки, сгорающей под отравленной короной Медеи: за аркой вталкивают тело кентавра, пустую оболочку, из которой вырывается пламя.
Детей в спектакле мы в основном слышим. Их смех и переклички звучат за сценой (безупречная работа звукорежиссёра Лауры Буковской). Лишь время от времени на игровое пространство выкатывается мяч. Их тела, реалистично выполненные из силикона, мы видим только после убийства обоих мальчиков, когда Медея выносит их зрителям, зажав под мышками, с прикрытыми окровавленными головами.
Выражение лица Мары Менники в момент тишины, когда она стоит с телами детей под мышками — не в колеснице драконов, как в пьесе, — невозможно описать. Это нужно видеть.
Она совершает своё кровавое деяние с одной целью — причинить боль Ясону, уничтожить его. Ведомые инстинктами и включённые в ритуал плодородия, Ясон и Медея породили детей как своё продолжение в вечности. Теперь оно уничтожено. Танатос победил.
Ясон полностью раздавлен. Медея будет жить, она сильна, и обвинит во всём неверного мужа. А что станет с Ясоном, рассказывает миф.
Валмиерскому театру удалось создать противоречивое и мощное произведение о опустошающей силе мести.
