— Как психиатр я иногда занимаюсь такими вещами, как послания мне в социальных сетях. Например, мне написал десантник, что хочет меня убить. Мне было очень интересно. Я позвонил ему, нажал кнопочку мессенджера с телефонной трубкой и час с ним говорил по телефону. В результате у меня родился целый сценарий, по которому можно будет большое кино снимать в Венеции, как этот герой приезжает на карнавал в Венецию во всей форме десантника и появляется на площади Сан-Марко среди гостеприимной публики. Он в голубом берете с бантами! Ну и дальше приключения, которые с ним происходят. Это серьезное кино, там очень много каких-то важных вещей.
А еще накануне моего сегодняшнего приезда от моего лица атаковали книжный магазин письмами. Мы уже думали: что за теория заговора? Кого-то взломали? Я взял эти письма, и завтра после этой встречи в Риге будет выступать Володя Сорокин. Я ему покажу эти письма и скажу, что даже ему такое не снилось. Могу вам передать эти письма. Ну здесь ненормативная лексика, можно ее использовать. Типа, устроим праздник «Дети Латвии за Путина»?
Я изменился очень. Я еду сюда, в Ригу, но согласно сетям я, оказывается, скоро женюсь на блогерше, которая любит Путина. И еду сюда призывать вас всех полюбить Владимира Владимировича. Вот такая дура. В общем, эта эпопея неделю продолжалась — с имейлами, со звонками, с аудиосообщениями. Блогерша, конечно, не сумасшедшая — она неисправимая. Я знаю, я же говорю с ней по телефону. Ее можно в социальной сети посмотреть — Синицына.
Удивительно другое. Она водит экскурсии по Риму и Ватикану, и у нее есть туристы.
Потом она стала ревновать меня к Тане Лазаревой, с которой мы дружим. Я по телефону разговариваю с Синицыной, сказал: Кать, оставь в покое моих друзей, занимайся своим делом — любишь Путина, люби его. Ну, вот так вот, Катя Синицына.
— Но вот перед нами живой, не клонированный Бильжо, и перед ним новая книга. Расскажите об этой книге…
— Это очень важная для меня книга, а какая по счету, не знаю — это неважно вообще. Я, когда война началась, остался в Венеции и в Москву не вернулся. На самом деле я имел квартиру в Венеции, я любил Венецию, к этому времени написал книжку про нее, но жил в Москве. Приезжал в Венецию в декабре, привозил туда друзей, но жизнь свою я жил в Москве. Потом остался в Венеции, и когда началась война, я понял, что я в таком состоянии, что все закончилось, и делать я ничего не могу абсолютно, ни рисовать, ни писать. И
тогда я стал заниматься психотерапией. Это была серьезная работа, каждый день по пять часов я разговаривал с несчастными людьми.
И тогда мы с израильским психиатром создали такой сайт, куда могут обращаться волонтеры и куда входили психиатры и психологи русскоязычные, которые находятся в разных странах мира. Мне писали письма чуть ли не с линии фронта, из Мариуполя, из разных мест, из Москвы в том числе, из России. Я не делал различия, потому что люди страдали, разные были причины. Здесь, кстати, сыграло интересную роль моё прошлое психиатрического клоуна, когда я был в программе Вити Шендеровича «мозговедом».
Из Украины мне звонили и разговаривали. Писали. Это был страшный период, у меня накопилась большая пачка текстов. Самое страшное было, когда моя выставка была здесь, в Риге. Картинки висели на прищепках, кто помнит (они вошли в эту книжку), потому что было письмо из Мариуполя. Женщина сказала, что всё, что осталось у нее от прошлой жизни — это бельевая прищепка в кармане. Вот такая женщина хотела со мной поговорить, но сказала, что у неё нет никаких сил.
Писем было много. И вот так пять месяцев я занимался, ничего не мог делать абсолютно. Но потом стал постепенно рисовать, и вот первый рисунок, который здесь есть, с которого начинается книга. Азбука, перечеркнутая буква «Z». Но дальше появлялось много рисунков, а потом стали появляться тексты, и так постепенно силуэт этой книги стал просматриваться. А потом я решил написать комментарии. Еще и комментарии от редактора, получилась такая вполне научная книжка.
Посвятил я ее своему очень близкому другу Игорю Свинаренко, который умер 9 мая 2022 года в Москве от рака. Он родился в Мариуполе, закончил школу в Макеевке с золотой медалью, потом университет, работал в «Коммерсанте», и я с ним каждый день говорил по телефону. И последнее, что он мне прислал за день до смерти, это смс-ка с такими словами: «Хорошо быть украинским беженцем, новые города, новые страны, все тебя любят, и как же х…во умирать в фашистской стране, харкая кровью».
Ну вот, ничего весёлого. Я выкладывал это в фейсбук, получал огромное количество писем, люди писали, что они чувствуют то же самое. И
я проигрывал бесконечное количество коньяка, потому что думал, что всё это кончится, кончится, кончится.
И такая во мне романтика в моих текстах под названием «Непоэзия».
«Как ты живёшь? Как ты живёшь там без меня, мой дом?
Как вы живёте без меня там, мои книги, читаете сами себя?
Или вы ждёте, когда я вас открою и, как всегда, не дочитав, закрою?
Или дерётесь вы, друг с другом споря, рвете страницы на себе?
Как вы живёте? А вам не кажется, что вас писали зря?
Как вы живёте? Как вы живёте без меня там, мои штучки,
которым продлевал я жизнь, порой бессмысленную и пустую,
всеми забытую и даже забывшую, зачем вы жили сами?
Вы смысл нашли в жизни своей там, без меня?
Как вы живёте? Как вы живёте без меня там, мои мишки?
Вас столько раз бросали, предавали, вам уши отрывали, ну а я их пришивал.
Нет, нет, я вас не бросил, я вас не предал, я к вам вернусь.
И вы меня дождитесь, вы обязательно меня дождитесь.
Не уходите, ведь я жив ещё».
И мишки мои из Москвы приехали сначала в Ереван, потом в Венецию, и сейчас у меня там живёт триста, а может быть, больше, медведей, сделанных мной. Не приехал только один мишка, которого подарила мне бабушка, когда мне исполнился год, и бабушка вернулась из лагеря жен изменников родины (АЛЖИР), в котором она сидела восемь лет, и потом ещё восемь в Тюмени.
Кстати, недавно была выставка, где все медведи мои сидели и смотрели на стенку, такой кинозал, и все венецианские проходили и так радовались, и хотели с ними сфотографироваться, а потом поворачивали головы и смотрели, куда смотрят эти мишки. А мишки (они называются «бильжомишки», потому что глаза у них похожи на мои, и брови такие) смотрели на стену, на которой была огромная фотография города Бахмута. Ну, остаток города. И там только один фасад дома, на котором улыбающийся папа держит на руках маленького ребёнка. И тогда венецианцы, понимающие, тихонечко выходили.
Так много внутри боли, о которой я мог бы рассказать, но ладно, не буду. Сейчас перейдём к весёлому. Есть одна история, которая в моей жизни очень важна. Когда-то я был на судне на плавбазе под Японией, мы ловили рыбу скумбрию. 150 женщин, рыбообработчицы, закатывали эту рыбу в банки, ну и команда из 150 мужиков, рыбаки, траловая команда. Я там был врачом. И мы попали в тайфун Джуди и должны были, по идее, погибнуть. Это 1978 год, 17 сентября, четыре месяца моему сыну. Вот, находясь под Японией, нас поднимала, бросала и накрывала волна с пятнадцатиэтажный дом. Под нами было 10 тысяч метров, такое же расстояние, как до моей дачи в Москве. Капитан трое суток стоял, не смыкая глаз.
В том тайфуне Джуди погибло 45 японских судов, а мы, значит, выжили. И он закончился так же быстро, как начался. Штиль. Сижу, курю, ко мне подходит боцман и говорит: «Ну что, бл…, повезло тебе». Я говорю, в каком смысле? Нам всем повезло, мы все живы. А он говорит, нет, я не в этом смысле, а в том, что вот
сорок лет хожу по морям и океанам, в таких штормах был, а ты первый раз пошёл, и сразу попал.
Я тогда задумался и подумал, как это, чёрт возьми, глубоко! То есть, если ты пережил что-то ужасное, и это осталось у тебя в памяти, ты остался жив — значит, это какой-то позитивный момент. То есть ты приобрёл какой-то очень важный опыт, ты вышел из этой истории другим.
И вот людям, которые мне звонили, я рассказывал эту историю, и они говорят, как эта история для них тоже важна.
А еще позвонили волонтёры из Берлина и говорят: вот жуткая история, семья, три поколения, бабушка, дочка и уже внучка приехали в жутком состоянии. Все их опекают, девочка поседела вообще, ей так плохо. И я звоню по этому телефону. Уже конец дня, я говорю, здравствуйте, вот это Андрей Георгиевич Бильжо… А меня перебивает такой бодрый голос: привет, Андрей Георгиевич, мы так давно ждём вашего звонка, хорошо, что вы позвонили, как у вас дела, чего у вас такой грустный голос? А они из Донецка, у них дом разбомбило… А в Берлине мой собеседник купил овощей, сварил такой борщ! «Эх, если бы вы были рядом, сейчас приедет внучка, она познакомилась здесь с мальчиком из Харькова, их тоже бомбили, они поехали кататься на велосипеде, и я их борщом накормлю». Я: «Вы такой бодрый…» — «Да я всегда такой бодрый, я в шахте работал!»
Эта книжка должна была сначала выйти в издательстве у Саши Гаврилова. Но я чувствовал, что что-то должно еще произойти, я немножко тянул, тянул, тянул — и правильно делал, потому что появился Трамп.
Представляете, если бы эта книжка заканчивалась до Трампа? И вот вдруг появляется фигура этого чуда, понимаете?
И появилось много картинок с Трампом. Особенно я люблю одну, где Моль с Трампом на встрече на Аляске. Моль — вы знаете, кто это, да? Не надо же никому объяснять. Но на всякий случай в книжке есть комментарий, который написал я по поводу Моли.
— Андрей Григорьевич, для повышения тонуса напомню вам историю. 1983-й год, в Париж приезжает изгнанный с родины Александр Солженицын и говорит слова, которые в тот дремучий андроповский год всех удивили. Солженицын сказал, что уверен, что вернется в Россию. И не только книгами («с книгами-то — конечно»). Но он сказал, что чувствует, что вернется, и сам и не знает, откуда у него такая уверенность, когда ему тогда уже было немало лет… И вернулся — в 1994-м! Проецируя эту историю на вашу судьбу — каковы ваши выводы?
— У меня родилась такая параллель. В школе меня выгоняли из класса, начиная с первого класса. Учительница заходила, и первое, что она говорила: Бильжо, вон из класса. Хотя я ничего не сделал. Но она знала, что вот она скажет фразу, и я подниму бровь. И класс засмеется, и урок будет сорван, поэтому она на всякий случай сразу меня выгоняла. И я очень много времени провел в коридоре. Я слушал, что там говорят за дверью. Потом звонок, и я заходил в класс опять. Вот, и
сейчас я тоже в коридоре. Но прозвенит звонок, и я вернусь.
А когда он прозвенит, я не знаю — может быть, этот звоночек будет в другом месте. Понимаю, что это грустно. Но ничего не сделаешь.
— Как вам возвращение в Ригу?
— Мне здесь хорошо. Это же классно. Удивительно. Из Венеции я летаю в два города — в Ереван и в Ригу. И мне там и тут хорошо, хотя какие-то непохожие города.
— Что нас всех ждет?
— Счастье и свобода внутри нас! Трамп с Володей Путиным вместе сделают так, что нам будет хорошо! Хотя мы считаем их идиотами и подонками. Годится? Считайте, что я запутался. Много вещей, которые, казалось бы, понимаешь, а потом оказывается, что ты ничего не знаешь, не понимаешь. Ни даже психиатрии, ни психологии вообще.
— Может, спросить искусственный интеллект?
— И потом он нам будет отвечать еще тупее и тупее, и мы все превратимся в тупых.
Удивительно, как в мире все время ножницы такие происходят. Они были и в эпоху Возрождения в том числе. Человек создавал великолепную музыку, картины. Тонко чувствовал цвет. А при этом не ходил мыться. Красивой палочкой чесал те места, куда кусали его вши и блохи. И в волосы дамы клали красивую коробочку, инкрустированную маленькими бриллиантами. А там был маленький кусочек мяса или капелька меда, чтобы блошки собирались там. А сегодня техническое развитие,
придумали искусственный интеллект. Офигенно. А при этом ничего нельзя сделать с человеком, который идет убивать других людей.
Вот телевизор — там врут, а в это верят.
Последнее, что вам скажу. Надеяться не на что и не на кого. Потому что так будет всегда, друзья мои! Потому что мы, хорошие, симпатичные, творческие и так далее, отдадим власть другим. Просто мы не дойдем по этой лестнице наверх. Мы можем пройти ступенечку, и потом нас скинут назад. А по ней спокойно поднимется тот, кому пофиг все (в оригинале было более сильное слово — LSM+). Потому что он не чувствует. Мы на третьей ступеньке, до третьей еще можно дойти. А потом нам будет людей жалко. Решение быстро надо принимать, мы все будем мучиться. А Володя — не будет. А потом будем удивляться. Ну, вот так устроено.
Я про себя знаю, кстати. Почему я стал психиатром? А я хотел быть, между прочим, хирургом! И как в фильме по книге Василия Павловича Аксенова «Коллеги» — я мечтал поехать куда-нибудь в деревню и спасать людей. Далеко в Сибири, например. И понял на третьем-четвертом курсе, что хирург из меня будет какой? Ампутировать ногу? Я бы думал: может быть, мы еще спасем эту ногу? А потом мне бы сказали: Андрей Георгиевич, пора ампутировать две, вот пока вы думали.
Наверху будет всегда сильный, расчетливый. Холодный, быстрый. Вот так вот. А мы будем журналистами, художниками. И будем обсуждать, какое он г… Я закончил. Если бы были в кафе, а не в книжном магазине, сейчас бы выпили по рюмке водки.
