Дарта Цериня: Начался новый год, и мы снова в студии! Первый выпуск этого года мы хотим начать с того же намерения, которое, вероятно, записали для себя и многие наши слушатели, — мы хотим изменить мир. И в сегодняшнем эпизоде мы поговорим о двух фильмах, которые работают именно с этой установкой: о фильме Ричарда Линклейтера «Новая волна», обращающемся к революционному движению французской новой волны (La Nouvelle Vague), и о политическом триллере литовского квир-режиссера Ромаса Забараускаса «Активист». Жюльен?
Жюльен Нуум Кулибали: Лучше и не скажешь. Но, пожалуй, сначала стоит поговорить о кинематографическом движении, с которого началась профессиональная кинокарьера не одного киномана, верно?
— Именно. Начнем с «Новой волны» Ричарда Линклейтера.
Любовное письмо ушедшему времени в фильме «Новая волна»
В определенном смысле фильмы «Голубая луна» и идущий сейчас в кинотеатрах «Новая волна» образуют дилогию «в поисках утраченного времени»: в центре обеих картин — творческие личности в моменты подъема и кризиса, их личные и профессиональные траектории, где всё кажется единым целым. Именно это, по словам критиков, уже около 30 лет особенно интересует Линклейтера.
«Новая волна» переосмысляет один из самых известных фильмов французской новой волны — полнометражный дебют Жана-Люка Годара «На последнем дыхании» (1960). Параллельно в фильме затрагиваются творческие поиски и внутренние противоречия французского режиссера (в исполнении Гийома Марбека), ожидания и влияние журнала Cahiers du Cinéma, триумф Франсуа Трюффо в Каннах с фильмом «400 ударов» (1959), а также хаотичный съемочный процесс с участием Жана-Поля Бельмондо (Обри Дюллен), Джин Сиберг (Зои Дойч) и других знаковых фигур в истории кино.
Критики оценивают
— Ричард Линклейтер хорошо знаком зрителям уже более 30 лет. Вероятно, широкой аудитории он прежде всего известен по трилогии «Перед», и снова и снова доказывает, что в его распоряжении — весь арсенал кинематографа: от ротоскопии в анимационном фильме « «Пробужденная жизнь» (Waking Life, 2001) до масштабной, напоминающей Терренса Малика, эпопеи о взрослении в фильме «Отрочество» (Boyhood), который снимался 12 лет. И теперь режиссер, любимый зрителями и фестивалями, написал свое любовное письмо французской новой волне — а возможно, и кино как медиуму.
Я лишь понимаю, что в прошлом году в Каннах этот фильм вызвал очень теплые отклики.
— Да, «Новая волна» Ричарда Линклейтера стала одной из самых ярких точек Каннского кинофестиваля. И я сама, и многие в зале очень остро проживали происходящее на экране. Во многом, Жюльен, нужно признать, что в первом выпуске мы зашли на довольно опасную территорию — территорию синефилии, то есть любви к кино. Потому что фильм, который мы видим у Линклейтера, нам знаком и близок. Он переосмысливает «На последнем дыхании» (À bout de souffle) — культовое произведение, с которым у каждого из нас есть свои отношения. Рядом с этим всегда присутствует и фигура самого Годара, к которому лично у меня очень переменчивое отношение — особенно с учетом его личности и поздних работ.
В каком-то смысле это аффективная кинематографическая ностальгия — чрезвычайно сильный инструмент.На мой взгляд, в этом фильме он настроен с исключительной точностью.
И неслучайно «Новая волна» входит в число заметных работ наградного сезона.
— Мне кажется, ты очень точно указываешь на ловушку — ловушку не только для нас, кинокритиков, но и для зрителя. Мы не раз в этой программе говорили о том, что сегодня автобиография стала своего рода новым супергеройским жанром Голливуда. Очевидно, что кинематографисты всегда интересовались своими предшественниками — как критически, так и менее критически. И ясно, что зрителям это тоже интересно, потому что автобиографическая форма по своей сути легче поддается продвижению: у нее уже есть лицо и бренд.
— Именно так. И здесь, конечно, работают бренды — Жан-Люк Годар «На последнем дыхании» и, шире, тот большой горизонт, который мы знаем как французскую новую волну. Честно говоря, стоит отметить, что фильм чрезвычайно точно улавливает исторический контекст — об этом мы поговорим чуть позже. Но одновременно он закрепляет именно этот франкофонный вектор как единственно значимое движение, радикально изменившее кино и способы его восприятия.
Эта двойная мифология — своего рода «миф в квадрате» — кажется мне очень показательной. В конце концов, Ричард Линклейтер — американский режиссер, которого мы знаем по трилогии «Перед» и фильму «Отрочество», и по сути все эти четыре работы — истории взросления.
В каком-то смысле «Новая волна» тоже рассказывает о том, как за один фильм взрослеет сам автор.
— Мне кажется, этот фильм — своего рода идеальное фестивальное кино. Не случайно в нём есть эпизод, где Годар становится свидетелем легендарного дебюта своего друга и коллеги Франсуа Трюффо — фильма «400 ударов», показанного именно в Каннах.
В фильме много самодовольства, ощущения комфорта, скрытых отсылок — и в сценарии, и в визуальном ряде. Но при этом он работает как манифест свободы, свежего воздуха и, в конечном счете, дружбы и человеческих связей, скрытых за тем, что мы называем приходом модернизма в европейское культурное пространство.
При этом это вовсе не учебный материал — здесь много исторических отступлений. Есть и нетипичный взгляд на вертикали власти или на то, что можно назвать культурной гегемонией… (смеется) Если быть честными — это довольно забавно.
— Мне кажется, что «Новая волна» в целом — это ритуал для тех, кто знает Годара или французскую новую волну, узнает актеров и культурные цитаты. Но фильм работает и для тех, кто этого не знает, потому что в основе — вневременной миф, через который мы соединяемся с собственной памятью и опытом.
Фильм очень точно откалиброван, его цель ясна. И несмотря на служение мифу, Линклейтер находит в нём собственную автономию, выступая как археолог, подробно воссоздающий 1950-е годы, кинематографическую среду Франции и жизнь режиссеров новой волны в Париже.
В центре всего — так называемый enfant terrible, то есть Годар, которого в нарочито шаловливой, даже кретинической манере играет Гийом Марбек. Эта модуляция во многом точна, но временами и совершенно некритична.
Годар с его противоречивой биографией — от прорыва с «На последнем дыхании» и фильмами вроде «Презрение» и «Китаянка» до политизации, увлечения маоизмом, поездок в Москву и полного разрыва с окружающим миром — в молодости выглядит обезоруживающе живым. Он хочет быть честным, смешить, раздражать, снимать без сценария. Это освобождает. Именно так обычно и рассказывают о каноне тем, кто изучает кино. И Линклейтер этот канон бережно охраняет.
В каком-то смысле это очень приятное «путешествие памяти», но при этом довольно прямолинейное и некритичное.
— Одно из достоинств фильма — его однозначность. Абсолютно понятно, что именно Линклейтер хочет сделать, и столь же очевидно, что у него это получается.
Этот фильм можно поставить рядом с «Эд Вуд» (Ed Wood) Тима Бертона — это любовное письмо прошлому, «зеленому» времени, вдохновившему многих. Это не кино для переоценки ценностей.
Если это не учебник, то точно трамплин для дальнейшего погружения. В финале фильма говорится, что в те годы дебютировали более ста режиссеров новой волны, и на экране возникает целая галерея персонажей. Это время сформировало европейский кинематограф. Следуем ли мы этим рельсам до сих пор — вопрос открытый.
Отдельно хочу отметить актерские работы: Гийом Марбек великолепен в роли Годара, а Зои Дойч в роли Джин Сиберг и Обри Дюллен в роли Жана-Поля Бельмондо поражают точностью. Это настоящая актерская мастерская.
— Полностью согласна. Линклейтер — режиссер актеров, и это видно. Даже если он показывает, что Годар, возможно, не особенно любит своих актеров, сам Линклейтер — любит, и щедро вознаграждает их сильными сценами.
Мне также кажется интересным феномен ремейков великих фильмов. Их немного: «Психо» Хичкока, «Забавные игры» Михаэля Ханеке — и теперь «До последнего дыхания», который через эту реконструкцию получает своего рода ремейк. Я бы рекомендовала посмотреть «Новая волна», но помнить, что ни «До последнего дыхания», ни «400 ударов» не были первыми фильмами новой волны.
Считается, что Аньес Варда с фильмом «Пуэнт-Курт» стала одной из первых представительниц движения — за пять лет до его официального начала. На этом я поставлю точку.
— Отличное замечание. И добавлю еще одно, важное для зрителей: фильм идет в кинотеатрах с 2 января. А теперь, думаю, можно перейти к другим «потрясателям земли» — к литовскому режиссеру Ромасу Забараускасу и его фильму «Активист», который уже доступен на платформе HBO Max.
Борьба за равенство в фильме «Активист»
Пятая полнометражная игровая картина литовского режиссера Ромаса Забараускаса — «Активист»— была показана на Балтийском конкурсе Таллиннского кинофестиваля «Темные ночи» и в настоящее время доступна на стриминговой платформе HBO Max. Забараускас — один из самых ярких квир-кинематографистов Литвы. В 2011 году его короткометражный фильм «Порно-мелодарма» был показан на Берлинале, а наиболее известной работой режиссера остается полнометражный фильм «Писатель» (2023) — история о литовском американце и литовце русского происхождения, которые после нескольких лет службы в советской армии вновь встречаются в Нью-Йорке.
Фильм «Активист» выстраивается вокруг конспирологической сети в Литве, где пересекаются правозащитные активисты, неонацисты, СМИ и местные власти. В момент, когда Каунас готовится к своему первому ЛГБТК+-прайду, убит самый влиятельный правозащитный активист. История, начавшаяся как расследование убийства, продолжается как поиск истины возлюбленным погибшего — Андрюсом (Робертас Петрайтис) — и постепенное разоблачение всех вовлеченных сторон. Несмотря на тесную связь фильма с балтийской реальной политикой и актуальными общественными дискуссиями, его элементы не всегда складываются в цельную и логически выверенную картину.
Критики оценивают
— Можно согласиться, что фильм «Активист» Ромаса Забараускаса — чрезвычайно интересный экранный прецедент в балтийском контексте. Примечательно и то, что сам Забараускас в определенной степени является активистом. Можешь ли ты немного развернуть контекст — рассказать о режиссере, значении фильма и его восприятии в Литве?
— Я часто говорю, что Ромас Забараускас — по сути, единственный серьезный квир-режиссер в странах Балтии. Он работает на литовской киноcцене с 2011 года и, пожалуй, является самым заметным ее представителем. «Активист» — его пятая полнометражная картина. Он также продюсирует собственные фильмы, что говорит о способности и жизненной энергии продвигать темы, которые далеко не всегда удобны.
Забараускас — фигура противоречивая, и его фильмы не всегда входят в топы просмотров. При этом «Активист» показал довольно хорошие результаты в Литве — во многом благодаря его открытой и публичной гомосексуальности, которую можно рассматривать как форму активизма. В каком-то смысле он остается провокатором и в других своих работах, например в фильмах «Мы будем бунтовать» или «Адвокат», где поднимаются темы расы и квир-идентичности и напрямую комментируются общественные установки, предрассудки и — что особенно важно в контексте этого фильма — парадоксы своего времени.
При этом сам Забараускас подчеркивает: он не квир-режиссер, а режиссер, который является квир-человеком, и сознательно старается избегать роли идеолога. Насколько успешно — другой вопрос.
— Да, мне кажется, вопрос вполне уместен. Лично для меня Забараускас стал заметен благодаря его фильму «Писатель» (2023), который показался мне очень интересным с точки зрения картографии постсоветской идентичности. Там тоже присутствуют параллели, связанные с гомосексуальной идентичностью. Это история о литовском американце и литовце русского происхождения, которые после нескольких лет службы в советской армии встречаются в Нью-Йорке. На мой взгляд, это важный прецедент для исследования идентичности в Балтии — так, как мы, возможно, раньше этого не видели.
Говоря об «Активисте», я бы выделила три направления. Фильм одновременно «впускает» и сильные, и слабые стороны — я называю это «нетфликсацией». Несмотря на отдельные соскальзывания, о которых мы поговорим позже, это удобное и понятное кино, которое в то же время в определенной мере диссонирует с жанровыми ожиданиями: по сути, это политический триллер, а в Балтии таких фильмов снимается немного.
При всем обилии точных наблюдений, документальных деталей, личных следов и попыток сделать квир-сообщество более многогранным,
фильм не всегда уверенно стоит на собственных ногах — временами в нем видны тезисы и идеи, которые, возможно, не до конца проработаны. Таково мое впечатление после просмотра.
— Я с тобой согласен. Зная Ромаса Забараускаса как режиссера уже какое-то время, могу оценить, что в техническом плане этот фильм у него получился более собранным и уверенным. В частности, стоит отметить звуковой дизайн — сам режиссер неоднократно подчеркивал его значение в интервью, — а также заметную «картотеку» киноцитат, из которой он заимствует, иногда очень удачно. В других случаях, правда, чувствуется, что заимствование сделано скорее затем, чтобы у зрителя было за что «зацепиться», — как нечто слишком любимое, от чего трудно отказаться. Я, например, почти уверен, что типографика как элемент присутствует здесь исключительно по ностальгическим причинам. Но это уже зрителям решать самим.
При том что это политический триллер — а сама по себе такая форма для разговора на подобные темы заслуживает одобрения, — важно и то, что в фильме нет однозначного деления персонажей.
Квир-кино часто упрекают в чрезмерной репрезентативности или излишней политизированности и идеологичности. Здесь же, кажется, фильм не занимается ни прямой репрезентацией, ни активным поиском «иного» киноязыка.
Он находится где-то посередине — и в то же время не принадлежит полностью ни к одному из этих полюсов.
Мир фильма населяют квир-персонажи, в том числе и злодеи. Однако это не связано напрямую с любимой Забараускасом эпохой классического Голливуда, когда действовал Кодекс Хейса (1934–1968), строго регламентировавший допустимое содержание фильмов. Гомосексуальность тогда неизменно трактовалась негативно, поэтому в истории голливудского кино появилось множество квир-антагонистов. Это, так сказать, небольшое отступление.
— Да, и существовало так называемое квир-кодирование. Во многих фильмах, даже в анимации — от «Русалочки» до «Короля Льва», — квир-черты часто приписывались именно злодеям.
— Да. И вот вместо прямой отсылки к этому наследию мне здесь видится скорее жанровное родство с элементами кино той эпохи. Они выстроены как своего рода башенка, а такие «башенки» бывают разными.
Одну вещь я хотел бы особенно выделить — и она кажется мне важной и в контексте латвийского квир-кино, и в разговоре о его развитии за последние пять лет. Единственный персонаж, который для нас, зрителей, и для главного героя указывает на условную «светлую сторону» и выполняет функцию морального компаса, — это трансперсонаж Йонас. Интересно, что его образ воспринимается как прямая отсылка к фильму «Каратэ-пацан», (1984).
Это любопытная параллель, и, на мой взгляд, ещё более тонко она реализована в фильме Даце Пуце Bedre («Яма», 2020), где образ моряка также служил медиатором между разными сторонами, словно существуя сразу в нескольких пространствах гендерных ожиданий. Это направление, в котором, безусловно, можно и нужно копать глубже.
— Да, я с тобой согласна.
Если говорить о латвийском кино и признаках квир-кино — или просто о нормализации квир-тем, — мы пока «не дошли до конца».
В этом смысле Забараускас находится на шаг впереди. Хотя, как мы уже говорили, в фильме есть немало сбоев и провалов, я замечаю, что для латвийского кино по-прежнему характерна орнаментализация квир- или любой другой сексуальности. Я наблюдаю это и в гетеронормативных отношениях. Трудно объяснить, почему до сих пор сами отношения становятся темой даже без конфликта, который в классической драматургии присутствует всегда.
Если отложить это небольшое «отступление про белый хлеб» и посмотреть южнее — на Литву и работу Ромаса Забараускаса, — то, на мой взгляд, в фильме точно и убедительно реализовано следующее. Прежде всего стоит отметить, что действие разворачивается в Каунасе. И мне кажется крайне важным, что Каунас — бывшая столица Литвы и при этом город с ярко выраженным националистическим настроем, политически заряженное сообщество. Поэтому принципиально, что фильм происходит именно там. Вокруг прайд-шествия постоянно возникает напряжение, которое задает четкий отсчет времени и заставляет думать: состоится оно или нет? С точки зрения «хичкоковских часов» всё выстроено корректно, и, на мой взгляд, Забараускас поднимает тему и на более высокий уровень, размышляя о геополитическом контексте и о том, как гомофобия используется как инструмент. Это, по сути, ключевой слой фильма — механизм страха. Мы видим это и у соседей, в том числе в путинском режиме.
При всем обилии киноцитат, если честно, мне не до конца понятно, как на всё это реагировать: мне все еще не хватает ощущения цельности и последовательности. Поэтому я предлагаю говорить о диалектике.
На мой взгляд, замысел фильма оригинален и точно очерчивает внутреннеполитическую картину соседней страны, сосредотачиваясь на действии в националистически настроенном Каунасе.
Однако стиль фильма, как мне кажется, «сшит» не до конца.
Хотя нам обещают динамику, в системе персонажей остается некоторая постоянная сумятица — не вдаваясь сейчас в подробности. В итоге ближайшей точкой отсчета среди референсов для меня становится гонконгский фильм «Отступники» (2000), который позже был переснят Мартином Скорсезе в 2006 году. Это формула «чужого среди своих». Как всё это соединяется с многоуровневой геополитической мозаикой, не до конца ясно, но я ценю сам факт и актуальность такого криминального сюжета для Балтии.
— Не будем забывать, что каунасский прайд — это реальное событие, традиция, возникшая совсем недавно. Конечно, дискуссии вокруг него были очень бурными, и их отголоски мы ощущаем и у себя. Вспомним недавнюю полемику вокруг Стамбульской конвенции или историю нашей квир-активистки Метры Саберовой и ее взаимодействие с правоохранительными органами.
Да, похоже, Забараускас попытался вместить в фильм слишком многое — из разных времен и с разными ритмами.
Мне очень нравится слово «диалектика», которое ты употребила: думаю, ты точно нащупала ту нить, которая временами распадается. И все же фильм держится — не только как своего рода периодическое издание своей эпохи, но и как политический триллер. И это, безусловно, ценно.
