В интервью с Иевой Акуратере мы говорили о ее сотрудничестве с Хардийсом Ледыньшем и NSRD — в их песне «Москва» звучат слова: «Может быть, я смог бы их найти, если бы они не были такими прозрачными». Независимо от того, кто такие эти «они» и зачем нам вообще их искать, есть основания подозревать, что Фишерс видит «их» немного лучше, чем мы.
Но этот и другие эпизоды фильма пусть останутся как документ. Возможно, после той гибели цивилизации, о которой говорит Микелис, тем, кто придет после нас, будет легче понять, почему для живых на нашей планете важно выстраивать духовную связь с мертвыми.
Юстине Вернере: Как ты думаешь, возможность подключиться к интуиции и творческому потенциалу доступна всем? Мне не кажется, что все люди, с которыми мы едем в одном трамвае, видят то, что видишь ты.
Микелис Фишерс: Фантастически хороший вопрос. Если бы я знал ответ. Я допускаю, что это доступно всем. Возможно, различаются природные предпосылки для развития тех или иных способностей. Наверное, у каждого человека есть способности целителя. Я знаю, что абсолютно каждый человек может рисовать. Кто-то учится этому быстрее и легче, кому-то дается медленнее и труднее, но в этом нет ничего эксклюзивного.
Быть в контакте с потусторонним, однако, очень некомфортно.
— В каком смысле? Приходится ли ради этого чем-то жертвовать?
— Видишь ли, это не мой выбор. Жертвовать — это выбор. А я живу в том мире, в котором живу. Я вижу его таким, каким вижу. Я могу немного корректировать это с помощью медитации и других практик, через создание искусства, но в основе своей это не мой выбор.
Я бы очень хотел быть человеком, которого интересуют футбол и пиво с друзьями в баре.
— Какие в этом могли бы быть плюсы по сравнению с жизнью художника?
— Думаю, мне было бы гораздо комфортнее. Вопросы, которые меня занимают, серьезные и тяжелые, и на них нет ответов. Конечно, хотелось бы жить в мире, где все просто, ясно и предсказуемо. Быть чиновником. Это не значит, что я считаю жизнь чиновника простой — что он радостно просыпается, идет на работу, «начиновничает» весь день, а потом идет домой ужинать и смотреть телевизор.
И не думает о смерти.
Я думаю, что у всех людей что-то внутри гложет. Вопрос в том, насколько и какими средствами мы можем это заглушать. Это внутреннее беспокойство прекрасно заглушается современной цифровой средой. Технологии развиваются все лучше и лучше.
Раньше мы могли убежать от реальности только в книгах и театре, а теперь возможности безграничны.
Скоро останется лишь подключить питательный шланг с раствором — и мы сможем вообще не контактировать с физическим миром, жить в полностью контролируемой среде.
— Можно ли считать это чем-то положительным, потому что так жить будет легче?
— Мне кажется, да. Хотя это могла бы быть довольно скучная жизнь. Но у каждого свой охват реальности. Чем он травматичнее, тем он тяжелее, но этот охват формируют и вещи, о которых мы ничего не знаем. Его формируют наследственность, опыт и знания, не говоря уже о невидимом мире, о котором мы вообще не осведомлены.
Пока не знаем. Скорее всего, мы все дальше уходим от знаний о нем.
— Из-за технологий?
— Да. Говоря о технологиях, это выглядит логичным решением того, как погибнет эта цивилизация, у которой и так не видно перспектив. Мне кажется, во Вселенной от этого ничего не изменится — уйдем мы в «матрицу» или нет.
— Но разве тебе не кажется, что люди всегда ждали конца света, считая, что хуже жить уже невозможно?
— Ожидание конца света — неотъемлемая часть этой матрицы, этой симуляции.
Все стало очень сложно: раньше мне казалось, что я что-то понимаю, теперь объяснений слишком много. Нет ни одного религиозного или философского объяснения, которое было бы достаточно легитимным, чтобы за него ухватиться. Например, идея о том, что мы — продолжение создателя, способное существовать в созданном им материальном мире, потому что он сам как духовное существо этого не может, и что мы здесь для того, чтобы он мог исследовать, — тогда это ощущение конца времен, возможно, является одним из механизмов, который стимулирует нас искать ответы вне себя. Мне это кажется абсурдным: зачем нам искать ответы, если у того, кто их создал, они уже есть?
— Как ты думаешь, достигло ли наше общество кризисной точки в том, насколько мы оторвались от реальности? Друг от друга?
— Мне кажется, что не технологии и не мораль виноваты, а то, что
мы абсолютно слепо действуем по некой программе. Сейчас активирована программа самоуничтожения. Она существовала веками, но теперь включена на полную мощность.
Она запрограммирована во всех Священных писаниях — что это произойдет и что это необходимо. Сейчас она активирована. Как бы ни кричали ученые об экологии, потеплении и прочем. О политике вообще не будем говорить — мы в лучшем случае вернулись в XIX век. Фактически после оккупации Крыма мы забыли о международном праве, хотя его нарушения были всегда.
Насилие и контроль — частые темы твоих работ. Но говоря о связи с потусторонним, в фильме Garainis ты рассказывал о местах силы. Что делает место местом силы?
— Это очень субъективно. Я определяю их по физическим ощущениям. Заранее я примерно понимаю, где они могут быть.
— Как ты это понимаешь?
— Это места, где происходят странные, активные проявления природы. Обычно это горы, вулканы, но это могут быть и леса. Я читаю о таких местах, узнаю о них. Мои ощущения там очень физические. Сначала возникает чувство, будто земля движется под ногами — словно ты на корабле на волнах.
Однажды в Мехико я пережил землетрясение магнитудой 7,8 и мне это невероятно понравилось — я хотел это испытать. Когда это случилось, мой друг сказал: «Теперь принимай энергию земли.
Я, как человек, практикующий цигун, сидел и принимал эту энергию. После этого я несколько недель ночевал на активных вулканах. Ночью там минусовая температура, поэтому нет ядовитых насекомых и можно спать там, откуда идет пар. С тех пор я начал слышать шум в ушах. Он чрезвычайно сильный, и теперь по нему я тоже могу определять места силы. Он появляется и в других ситуациях — в медитации и тому подобном, — но в местах силы он особенно выражен.
Я бы хотела поговорить и о роли текста в твоих работах. Если я правильно понимаю, у твоих ксилографий сначала появляется название, которое довольно много объясняет о происходящем в работе. Значит ли это, что с помощью текста можно сказать больше, чем визуальным искусством?
— Я специально выбрал ксилографию как медиа с ограниченными возможностями: вещи можно показать только довольно просто, изобразить саму суть. И тексты я не умею писать длинные — обычно говорю все в нескольких предложениях.
Что касается соотношения текста и изображения, то в живописи, на мой взгляд, название не обязательно. Прекрасно, когда каждый человек интерпретирует картину по-своему. В ксилографии это формула: изображение плюс текст, где каждое слово отшлифовано.
— Что, по-твоему, визуальное искусство дает людям такого, чего не дают, например, литература или музыка?
— Все довольно просто: у каждого своя функция, и каждое медиа больше обращается к определенному типу людей. Визуалов привлекает изобразительное искусство, аудиалов — музыка. Мне кажется, литература прекрасна тем, что развивает визуальное восприятие. Читая книгу, ты вынужден визуализировать образы и события. Так и работает искусство: если ты способен что-то визуализировать, дальше все зависит только от того, научился ли ты рисовать и писать. А если ты можешь удерживать фокус на образе, ты можешь его и изобразить.
— А какие процессы происходят с человеком, когда он смотрит на картину?
— На этот вопрос можно ответить только субъективно. Я не знаю, что происходит у других людей. Это могут быть очень глубокие процессы. У меня в подростковом возрасте катарсис и духовная трансформация произошли в музее Чюрлениса, но эстетические процессы вообще трудно объяснимы.
Однажды в Хельсинки я расплакался перед картиной, на которой в заснеженном лесу были изображены птички на ветках. Это был хороший, классический реализм — совсем не то, что обычно меня глубоко затрагивает.
Что со мной там произошло и почему это так сильно меня задело — я не знаю. Здесь уже можно уходить в прошлые жизни. Возможно, в прошлой жизни я был птичкой в лесу, и это всплыло в памяти.
— Чувствуешь ли ты в такие моменты связь с автором работы?
— Скорее с его миром, чем с ним как с личностью. С тем местом, где он смог приоткрыть занавес. Каждый находит свою щелочку, через которую можно заглянуть в невидимое.
— Так ты находишь и единомышленников, которые видят искусство так же, как ты?
— С этим как раз не очень. Это очень сложный вопрос. Одно дело — о чем художник считает нужным говорить. В этом смысле я нахожу единомышленников. Другое — внутренний мир самого художника, его личность, и это может быть обманчиво. Нам может казаться одно, а на самом деле — другое.
Я скорее ощущаю одиночество в том, что делаю. Единственный период, когда я этого не чувствовал, был довольно коротким — во время учебы в Академии, когда я подружился с Янисом Винкелисом. Это было общее понимание мира и искусства.
Меня всегда привлекают произведения искусства с юмором и иронией, и, наверное, не привлекают формальные работы, где главная ценность — эстетика. Здесь я могу сказать то же, что говорил Чюрленис: послание так же важно, как и визуальная ценность. В искусстве Чюрлениса, на мой взгляд, послание ценнее визуального. У нас тысячи профессиональных художников, но такой, как Чюрленис, — один.
Нечто подобное о своих работах говорила и Сигне Баумане — что она не считает себя хорошим рисовальщиком, но что послание важнее. И еще один вопрос, о котором она размышляла и который я задаю другим героям фильма: быть художником — это работа для поддержания жизни, или у искусства есть совсем иная функция, которую не стоит рассматривать в контексте индустрии или профессии? Является ли искусство ремеслом?
— Я думаю, что это проклятие! (Смеется.)
— Другие сказали бы: призвание или благословение…
— Конечно, это огромное благословение, но обычно недолгое — когда удается создать удачную работу. Случаи, когда самому действительно нравится то, что ты сделал, происходят в жизни нечасто. От словосочетания «креативная индустрия» у меня мороз по коже.
Каждый художник сам виноват, что выбрал такую профессию, но, с другой стороны, у него не было выбора. Если не реализовывать то творческое, что в тебе есть, личностное развитие, мне кажется, довольно быстро уходит в деструкцию.
Счастлив тот художник, который способен обеспечить себе жизнь своим искусством. Если этого удается достичь, тогда это действительно благословение. Но так с любой профессией: если ты чувствуешь себя счастливым, делаешь свое дело с радостью и можешь себя обеспечить — от жизни, по-моему, большего и не требуется.
