На театр началось давление, АХЕ лишили площадки, спектакли стали закрывать. Сегодня в РФ не осталось ни одной постановки, к созданию которой был бы причастен Исаев. Его как будто ластиком стерли. Участники театра АХЕ были вынуждены уехать, и теперь живут в разных странах, лишь время от времени соединяясь для совместных выступлений. У каждого из них есть свои собственные проекты.
Один из таких проектов — под названием Perdre Le Nord («Потеря ориентиров») Максим Исаев привозит в Ригу. Он 29 ноября выйдет на сцену Табачной фабрики вместе с композитором и скрипачом Алексеем Айги, чтобы рассказать о том, как «теряют берега, нажимают на грибок и отдают свой язык кошке». Этот спектакль построен на французских идиомах, но рассказывает об абсолютно универсальных вещах, близких не только эмигрантам, — чувстве потерянности, одиночества и утраты ориентиров.
Айги будет играть на скрипке собственную музыку, а Исаев — создавать инженерный театр из своих фантазий, бутафории и собственного тела. Это метафорическое представление трудно поддается описанию словами, его просто надо видеть, оно завораживает.
— Максим, извините, но мне придется вернуть вас в тот роковой и, наверное, в каком-то смысле неизбежный для вас день 27 февраля 2022 года, когда после своего спектакля, номинированного на «Золотую маску», вы выступили с антивоенным заявлением. Да еще и на майке у вас было написано «Война — это позор». Могли ли вы тогда представить себе, что все это обернется для вас такими последствиями?
— Нет, конечно. У меня на этот счет даже мыслей никаких не было. Но, как вы правильно заметили, это была неизбежность. Война же только начиналась, все воспринималось очень остро и болезненно. Если у тебя тогда была возможность как-то выразить свое отношение к происходящему, то как было этого не сделать?
— Справедливости ради стоит уточнить, что «Золотую маску» вы тогда все-таки получили.
— Да, и это настоящий парадокс! Нас же буквально на следующий день отменили.
— Ну, видимо, в жюри тогда еще оставались приличные люди. Адольф Шапиро, например.
— Да, мы с ним хорошо знакомы. Я однажды тоже был в жюри «Золотой маски», а он в тот год был председателем жюри.
— Скажите, а в России еще идут какие-то спектакли, в которых вы работали, например, в качестве художника?
— Нет, ничего нет.
— А какая-то связь с коллегами, живущими в России, у вас осталась?
— Нет. Я практически ни с кем не общаюсь. Хотя какие-то новости до меня, безусловно, доходят. Ну что сказать?
Все артисты, оставшиеся в России, востребованы. Невостребованных нет. Есть, конечно, разные формы этой востребованности…
— Стало ли для вас неожиданностью, что такое число известных людей так открыто и откровенно присягнули режиму?
— Нет, не стало. Это же элементарная статистика:
75 процентов населения любой страны, даже такой супердемократичной, как, скажем, Швейцария — это государственные рабы.
Это люди, которые слепо верят государству, потому что для них государство — господин, и все, что делает государство — правильно. А оставшиеся 25 процентов относятся к этому государству в разной степени критически. Вот и все.
— Пять лет назад на вопрос, почему театр АХЕ стал с годами таким политизированным, вы ответили: «Хочется внести свою лепту в раскачивание лодки». Но, как мы видим, как бы вы и ваши коллеги ни раскачивали лодку, это не помогло. И сейчас многие люди искусства признают: по большому счету, искусство никак не способно влиять на общество. Вы с этим согласны?
— И да, и нет. Вопрос в том, что называть искусством и культурой. Безусловно, высокое искусство влияет на какой-то маленький процент населения. Но ведь есть еще массовая культура, которая влияет на оставшееся огромное количество людей.
Влияет ли условный певец Шаман на массы? Конечно, влияет.
А чтобы театр АХЕ повлиял на массы, мы должны стать массовыми, попсовыми и понятными всем. Мы должны светиться на всех телеканалах. Но это в принципе невозможно.
— Ваш театр — абсолютный феномен, ему 36 лет.
— Сами поражаемся.
— А что ему помогло выжить, как вы думаете?
— Не знаю, наверное, так звезды сошлись. А может, дело в том, что мы с Пашей Семченко (—) очень разные. И у нас нет никакого соперничества, никакой ревности. Мы с ним с самого начала договорились, что все, что мы делаем, — общее. Понятное дело, что за 36 лет мы уже сильно надоели друг другу, и все плохие привычки друг друга выучили наизусть. Но все-таки когда мы вместе, результат получается гораздо интереснее, чем когда каждый из нас что-то делает по отдельности. Срабатывает вот эта разница темпераментов, разница в способе думать. К сожалению, мы теперь с Пашей видимся нечасто.
— А как получилось, что вы оказались в разных странах?
— Просто так карта легла. Не было такого, чтобы мы планировали: а поеду-ка я в Финляндию, потому, что это близко, или во Францию, потому что там тепло. Куда смогли, туда и ехали. В тот момент окно возможностей было совсем небольшим, и с каждым днем оно все больше сужалось.
Это уже было не окно, а форточка. Мы впрыгивали уже в последний вагон.
Ясно было только то, что оставаться в России для нас абсолютно неприемлемо.
— Правда ли, что вам помог эмигрировать Слава Полунин?
— Не эмигрировать. Слава нам очень помог на первых порах, когда мы только приехали во Францию. Он дал моей семье возможность пожить у него на «Желтой мельнице», адаптироваться. Потому что у нас поначалу был культурный шок.
— Почему? Вы же до этого с театром АХЕ не вылезали из гастролей, весь мир объехали.
— Ну, не надо путать туризм с эмиграцией. Одно дело — фестивальный мир, где ты общаешься с определенным кругом людей, живешь на всем готовом, в комфорте. Это не имеет ничего общего с настоящим выживанием, когда
ты приезжаешь в чужую страну, где у тебя нет работы, жилья, банковской карты, медицинской страховки — ничего!
И ты даже не знаешь, где все это берется.
— Расскажите о жизни на «Желтой мельнице».
— Там такое закрытое комьюнити, где постоянно проживают от 30 до 50 человек. Все говорят по-русски. Ты можешь по две недели за пределы «Желтой мельницы» никуда не выходить — просто нет надобности. Да и возможностей особых нет, потому что там у тебя все время какие-то дела. Так что пока мы жили у Славы, мы вообще не знали, как выглядят французы (). Я, конечно, утрирую. Французы к нам туда на праздники приезжали — по 2 тысячи гостей одновременно. И тебе надо было участвовать во всем этом веселье тем или иным образом — или в качестве артиста, или в качестве обслуживающего персонала. Такая обратная сторона карнавала. Но ясно было, что рано или поздно это закончится.
— Сейчас вы живете в маленьком городке в Нормандии.
— Трувиль-сюр-мер… Океан, Ла-Манш, Гольфстрим, чайки, суденышки рыболовецкие, туманы… Красотища неземная, но в городе живет две тысячи человек и нет ни одного театра. Типичный курортный городок, типа нашего Репино под Петербургом. И в Париж отсюда не наездишься — долго и дорого…
— Можете ли вы сейчас каким-то образом работать?
— Ясно, что привычной репертуарной жизни у нас сейчас нет: за этот год у театра АХЕ было от силы 10 выступлений.
Все артисты живут в разных странах, и собрать их вместе — для организаторов головная боль.
У каждого какие-то свои проекты. Вот мы, благодаря живущему в Риге продюсеру Евгении Шерменевой, сделали проект с Лешей Айги.
— Ну, давайте тогда поговорим об этом проекте Perdre Le Nord. Насколько я понимаю, этот спектакль построен на каких-то французских идиомах. Не могли бы вы их раскрыть?
— Название этого проекта дословно переводится «Потерять север» — что-то вроде русского «потерять берега», «остаться без компаса». Это фраза, описывающая ситуацию растерянности и беспомощности, когда ты остался без ориентиров и не понимаешь, что происходит и куда двигаться дальше. Это выражение кажется мне достаточно универсальным, потому что оно не только совпадает с моим нынешним внутренним состоянием, но и вообще характеризует то, что сейчас происходит в мире. А что касается идиом, то мы уже давно включили их в творческий метод театра АХЕ. Ты берешь какую-нибудь фразу и визуализируешь ее — буквально. Скажем, есть такое выражение «съесть пуд соли», которое означает «быть друзьями». Но мы не изображаем друзей. На сцене стоит стол, за ним два человека. Им приносят пуд соли — 16 пачек по 1 килограмму, высыпают их на стол. Люди достают ложки, наливают себе по стакану воды и начинают эту соль есть. В спектакле Perdre Le Nord я используют французские идиомы. Отбирал их, с одной стороны, по принципу выразительности, чтобы их можно было бы как-то визуализировать, а, с другой стороны, по смыслу, чтобы все это сложилось в какую-то последовательную драматургическую историю.
— А как зритель, который не знает французского, поймет, о чем идет речь?
— Ну, там в программке будет дословный перевод. Например, есть такое выражение Appuyer sur le champignon. Оно означает «резко ускориться», «нажать на газ», но дословно переводится «нажать на грибок». Или выражение «отдать свой язык кошке», означающее, что вы сдаетесь в поисках решения или ответа на загадку.
— Алексей Айги живет на юге Франции, вы на севере. Где вы репетировали?
— Я ездил к Леше в деревню Ди в Прованс и мы там неделю что-то придумывали. Леша предлагал то одно, то другое, и так виртуозно играл на скрипке, что я, конечно, просто офигевал. В результате у нас собралась некая музыкально-действенная композиция. По крайней мере, за музыку я спокоен — эта часть спектакля вам точно понравится.
— Я видела живьем только один ваш спектакль — «Демократию». Там меня поразила ваша готовность к творческому самопожертвованию. Когда вы погрузились с головой, во всей одежде, включая шляпу, в бочку с нефтью, и сидели там, дыша через соломинку…
— Не было у нас никаких соломинок. Мы просто задерживали дыхание в этих бочках.
— …тем более. В тот момент у меня, как и у большинства публики, было просто предынфарктное состояние. Я думала, что вы из этой нефти уже не вынырнете. Как вы в таком травматичном театре вообще живы до сих пор?
— Ну, на самом деле он не настолько травматичный, как кажется. Я же знаю возможности своего тела, знаю, что я могу себе позволить, а что нет. К сожалению, с возрастом эти возможности сильно уменьшаются. Но
в бочку с нефтью залезть — тут особых способностей не нужно,
с этим я пока справляюсь ().
— А кто придумал это название — «инженерный театр»?
— Мы вместе с Пашей Семченко. В конце 80-х у нас была такая идея, что, раз мы такие разносторонние ребята, то каждое отдельное направление нашей деятельности должно иметь свое название. Чтобы публика даже не знала, что это одни и те же люди. Например, если мы делали выставки живописи, мы назывались группа «Группа». Если мы занимались уличными перформансами, мы назывались «Новые голодные». А если мы снимали кино, мы назывались АХЕ. Постепенно АХЕ вытеснил все остальные названия. А почему «инженерный»? Ну, имелось в виду леонардовское представление о художнике-инженере. Еще у нас в какой-то момент мелькнуло название «толерантный театр», потому что тогда казалось, в толерантности есть какой-то смысл.
— А сейчас так не кажется?
— Если мы говорим о нынешней политической ситуации, то никакой толерантности быть не может. Зло должно быть уничтожено. Точка.
— Можете вспомнить самый необычный реквизит, который вам требовался для спектакля?
— Ну, не знаю, для меня все кажется обычным. Однажды нам для спектакля потребовалось шесть морских контейнеров, длиной 12 метров. Обычные морские контейнеры — их можно арендовать, привезти. Но для организаторов это оказалось каким-то безумием.
— Максим, скажите, а что из себя сейчас представляет мир российских театральных деятелей, которые оказались в эмиграции? Чувствуете ли вы с ними какую-то связь?
— Нет, я совсем не знаю этот мир. Я замкнут в своей Нормандии, тумане и Гольфстриме. Какой смысл мне тыкать в «фейсбуке» и смотреть, как там клево «у Парижике», если я могу туда добраться от силы раз в год? Как говорил Карл Маркс, «бытие определяет сознание». У меня сейчас вот такое бытие. В каком-то смысле — выдох, если вообще может быть выдох в ситуации, когда перед тобой ком нерешенных проблем.
— В одном из своих старых, еще довоенных интервью вы рассказывали о том, что ваше любимое занятие — сидеть на своем 24-м этаже питерской высотки на берегу Невы и наблюдать в телескоп за тем, что происходит на противоположном берегу реки. Занимаетесь ли вы чем-то подобным во Франции?
— Когда мы два года назад переехали сюда в Трувиль, нас поселили в дом, который находится в самом конце переулка, в тупике. Ширина этого переулка — полтора метра, с двух сторон каменные дома. Солнце туда попадает на 20 минут в день. Утром я отводил дочку в школу, потом, если не было сильного ветра и дождя, шел на океан. Это было прекрасно, но все равно
из-за этого тупика, в котором не было солнца, я испытывал некое чувство клаустрофобии.
И тут вдруг случилось невероятное чудо — буквально две недели назад город выделил нам социальное жилье. И вот сейчас я сижу на балконе… Это, конечно, не 24-й этаж, но все равно — небо, птицы, солнце… Невероятное ощущение.
— А в ту, питерскую башню вы надеетесь вернуться?
— Конечно, надеюсь. Как не надеяться? Хотя и понимаю, что шансов мало. Думаю, что они в итоге и эту башню у меня отнимут рано или поздно. Так что вряд ли.
— Вы — художник, человек, который придумывает и создает какие-то новые миры. А ваш обычный, реальный мир — вы его как-то для себя выстраиваете?
— Да, конечно. Но, поскольку мы всего две недели назад переехали в новую квартиру, у нас здесь пока нет ни одного своего предмета. И, понятное дело, при нуле бюджета и минимальных возможностях тут особенно не разгуляешься. Но тем не менее, мы тут начинаем что-то делать, и это так приятно. Будет минимализм, ничего лишнего.
— А что из вещей вы с собой взяли во Францию?
— Ой, мы взяли самые бесполезные для эмиграции вещи. Привезли какие-то палатки, котелки и прочую туристическую дребедень. Я почему-то надеялся, что мы тут в походы будем ходить. С чего вдруг? Очень скоро стало понятно, что все это нафиг никому не нужно и никогда не пригодится. Ну ладно, пусть пока полежит…
