— Глядя на ваше лицо, известного, уважаемого режиссёра, я не могу точно понять: какое у вас настроение?
— (). Ну, я стараюсь всё-таки как-то искать оптимистичное основание для жизни. Благо, тьфу-тьфу-тьфу, не всё так драматично, хотя мы и живём в окружении драматических событий. Есть события, которые не могут не радовать.
— Упомянем, конечно, утонувшего Юрия Бутусова, который ставил совсем недавно в этом театре спектакль «Гоголь. Портрет»…
— Я с ним был знаком, шапочно пересекались ещё на кафедре режиссуры драмы в ГИТИСе. Но не были близко знакомы. Трагическое известие, конечно…
— Давайте о «Шерлоках». Как родилась идея и почему этот выбор?
— У нас в театре такая забавная тенденция, связанная с поиском темы сезона. Как в школьном классе тема сочинения «Как я провел лето», так и в этом сезоне у нас тема — детектив. Поэтому мы, вот так играючись вокруг детективных жанров, естественно, строим отбор этой истории. Поэтому вот возник Шерлок, и не просто Шерлок, а «Шесть Шерлоков».
А Лаура Гроза, насколько я знаю, будет потом делать «Убийство в Восточном экспрессе» Агаты Кристи. Так что в этом сезоне мы стреляем, убиваем, душим, вешаем, разоблачаем, устремляемся в погони, ну и без отравлений не обойдется.
— А шесть Шерлоков — это что, шесть версий одной великой личности?
— Это игра. Потому что у меня возникла идея взять шесть рассказов о Шерлоке Холмсе, Артура Конан-Дойля. Делать одного Шерлока — ну, это скучно, потому что, как сказать, как таковая драматургия там слабая. Играть особо нечего. То, что можно сделать в кино, и то, что является выразительными средствами кино — в театре невозможно. Однако театральность и драматургию можно поискать в разнообразии прочтения любимых персонажей. Мы можем увлекать только нашими театральными преимуществами и возможностями.
Театр — это игра, поэтому мы решили удивить и порадовать не сколько детективами, а озорным взглядом на всем известных героев. Поэтому у нас будет шесть новелл, шесть Шерлоков, шесть докторов Ватсонов. И вообще у нас будет восемнадцать актеров, которые будут в этих шести новеллах играть несколько ролей.
— Миссис Хадсон будет?
— Будет обязательно. Но нет — миссис Хадсон, может, будет и не шесть, может, будет одна. Увидите. А вот Шерлоки будут меняться все, и доктора Ватсоны тоже.
— А по каким рассказам Конан-Дойля спектакль?
— «Медные буки», «Одинокая велосипедистка», «Вампир Сассекса» (кстати, никогда его не делали, но он очень интересный). «Убийство в Эбби-Грейндж» — довольно известная история. «Второе пятно» — тоже довольно известная история, в британском сериале была серия по этому рассказу. И «Конец Чарльза Огастеса Милвертона».
Воплощать на сцене детективные сюжеты — задача сложная. Театр не обладает выразительными средствами кино или литературы.
Однако у театра есть свои преимущества, это — игра в детектив — озорная, хотелось бы, чтобы смешная, полная юмора, иронии, самоиронии, внутренней иронии по отношению к себе и к материалу. Наш спектакль, скорее, озорное любование всем любимым сочинением Конан-Дойля и всеми нами любимыми героями. Мы словно примеряем на себя эти образы, как в детстве, представляя себя в образе сыщика.
— И музыка?
— И будет музыка! И будут танцы!
— У вас в Риге много спектаклей, которые идут уже годами. Например, «Метод Гренхольма» уже сколько лет на сцене?
— Премьера была то ли в девятом, то ли в десятом, поэтому получается то ли 16, то ли 15 лет. Спектакль-долгожитель. Вся Рига уже пересмотрела по пять раз.
— Раскройте или проанализируйте, отчего в маленьком городе, где одна и та же публика, ваши спектакли очень долго идут?
— Здесь в Риге, я выработал для себя одно правило. Я понял, что
спектакли надо ставить не про себя. Спектакли надо делать про зрителей
Поскольку я являюсь частью тех зрителей, которые приходят в театр, то в каком-то смысле, может быть, эти спектакли и про меня. Но спектакли надо ставить прежде всего про зрителя.
Вот если они приходят и видят спектакль про себя, если они видят себя на сцене, если видят свою боль, свои проблемы, свои радости, восторги… Если они видят историю, которая произошла с ними или почти произошла с ними, если они узнают себя на сцене — то они придут на этот спектакль второй раз, они придут на этот спектакль третий раз, они расскажут о нём своим знакомым и приведут друзей. И начнётся то, что называется сарафанным радио.
Поэтому я стараюсь ставить спектакль о рижанах и Риге, о Латвии. Начиная с «1900-го», через «Граф Монте-Кристо. Я Эдмон Дантес» к «Тартюфу». Примерно тот же механизм работает и в Таллине.
— Кстати, вы и там ставите, можете рассказать о творческих планах в столице Эстонии…
— Ну, творческие планы есть, пока рассказывать не буду, а так я в прошлом году там поставил два больших проекта — это «Дубровский», который приезжал к нам на гастроли, и «Кабирия», которую выпустил в конце января, так что это совсем свежий спектакль. Вот такой у меня ключ если не к сердцам, то, по крайней мере, к ногам зрителей, которые, как известно, голосуют за спектакли ногами. Вот, так.
— А если честно, то ради кассы на горло собственной песне приходится наступать?
— Да всем, наверное, в той или иной степени иногда приходится на что-то наступать. Только дело тут не в требованиях кассы, а в непростых обстоятельствах, которые вокруг нас. И обстоятельства эти всем известны, но это тема для другой беседы.
— Всё-таки, есть ли у вас мечта? Вы в театре многого достигли, но чего бы вам хотелось в театре ещё достигнуть?
— Если честно, мне надоело отвечать на этот вопрос глупыми и умозрительными высокопарностями. Все мои мечты у меня в гостиной. Это и мечты, это и заботы. Это значит: оплата квартиры, необходимость накормить детей, обеспечить им нормальную жизнь, поэтому мне надо как-то всерьёз подумать о том, чтобы на ближайшее количество лет (поскольку у меня маленькие дети, молодая жена и семья) обеспечить их жизнь, существование, питание, учёбу, работу и так далее.
Поэтому я задумываюсь не о каких-то высоких целях, о которых говорите вы, а о том, как сделать так, чтобы на ближайшие пять, семь, десять, двенадцать лет у меня была бы стабильная, нормальная работа. По крайней мере, до тех пор, пока дети не подрастут, не встанут на ноги, не получат образование и возможность как-то немножко самим зарабатывать.
Вот такие вот «низменные» мечты или задачи. Как у Пушкина и Достоевского.
Оба были в долгах и всерьез хлопотали о хлебе насущном. Хотя долгов у меня, если что, нет.
У всего рабочего класса Латвии и Риги такие цели и задачи и мечты. Впрочем, высокие цели никто не отменяет. Они должны быть. А если их нет, то их надо придумать.
